?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Спектакли, "Дно".


Итак. следующее "Дно", тот же Лука, немного другая история...

*

«Вот «Дно», а вот еще одно…»
(«На дне» 11.12.09)

Итак, «первый раз во второй раз». Я постигаю науку смотрения спектакля неоднократно и момент, по-моему, был для этого чрезвычайно удачный. (Или тут всегда так?)
А еще – это первый раз по билетам, да еще на первый ряд. На ступеньке, может быть, сидеть и удобней, зато здесь видишь все из первого ряда, вот ты – и вот оно всё!

Во-первых, три замены.
Костылев – Дед Мороз [= Долженков] (Надеюсь, Черняк в добром здравии?). Надо сказать, что общему балансу ролей эта смена ничего не добавила, как ни смешно (мы получили другого осмысленного Костылева и другого неосмысленного Медведева), а вот самому Д.М – вполне. Здесь он, «работая лицом» и играя даже в одну краску, создает образ. В чем-то очень «горьковский» (точнее – «советско»-обличительный) по своей идее: елейный и благообразный с виду, а по сути своей – капиталист и сволочь. Да, лицемерно рассуждает про лампадку – а думает, как денег побольше взять. И «деньги-то у Василисы» вроде бы, но когда он выходит вперед и изрекает: «Я – хозяин», - понятно, что так и есть. И, поскольку Василиса все та же, то так становится гораздо понятней, зачем ей Костылева убивать. (С безобидным любопытствующим старичком Черняка получалось, что то ли на Василису просто дурь напала, то ли пресыщение, то ли заодно Ваське и сестре насолить решила… А тут есть прямая выгода и ей).

Бубнов – Ломтев. А вот это хорошо! Кот-Бегемот, оказывается, умеет играть! (Если, судя по словам А.С.В. после, он финиширует на роли Медведева, там наконец будет на что посмотреть!)
Это Бубнов был «лиричнее», что ли, прежнего? Он, да, не хотел ничего менять в том, что получилось, но не трепал языком, а говорил от сердца. Как подметила Змея в процессе: «Что пил запоем – не верю, а вот что жену любил – ВЕРЮ!» Потому и оставил ей всё – и жизнь, и мастерскую, и любовника… Потому, от той же широты души любящей, и плетет он про бесплатный трактир для всех, потому что в данный момент любит всех, а Сатина (которому – «половину») – в особенности…

Медведев – Нагретдинов. Ну увы. Просто Медведев, который только любит во всем порядок и свистит в свисток, еще покатил бы, но он не смотрится ни мужем Квашни, ни дядей Василисы…

Но заменами история не исчерпывалась.

Во-первых, все были в ударе. Прежде всего костяк, основа – Актер еще лучше прежнего, Лука, летавший по горизонтали и вертикали летучей мышью (даже плащ порвал, говорит Фред!), а уж что такое Ванин в ударе… (А уж что такое Ванин на поклонах… Но всему свое время.) С него и начнем.

Клещ на сей раз оказался наделен куда как более активной жизненной позицией. И меньшего надрыва – внешне: когда у него прорывалось – не на каждой фразе, изредка, раза три за спектакль, - было ясно, что внутри там то же самое, хорошо знакомое отчаяние. Просто оно качественно заперто. Т.е. это в чем-то не «другая история», а «тот же Клещ в лучшей форме».
Еще Клещ был активно и осознанно семеен. Только снова – никакой романтики и «ррроковой любви», очевидное, ясное, в биосе прописанное мы – я и жена, у меня есть жена и как может быть иначе?
Он ведь потому так в самом начале сердится на Квашню – не только потому, что она его разбудила, а еще потому, что слушает он все эти бредни: выйду замуж – не выйду замуж… «Чего тут думать – трясти надо», как говорится (с точки зрения Клеща). И потому в их тройственному с Лукой разговоре об Анне ярче всего прозвучало: «А может еще поживем?!» - этим множественным числом, потому что жизнь – одна на двоих, общая.
…Может быть, его потому так мало во втором действии, что он, уйдя в себя, ищет «новую идентичность» - новое мы. И тем самым открытием, что «всюду люди», тем самым желанием пойти и выпить (не одному, с горя – а явно за компанию с ними, с кем-то из завсегдатаев кабака) – он ее все же находит, я думаю. И потому – в финале пляшет вместе с Сатиным – «против» Сатина – и переплясывает его. Потому что это «мы» сильнее теорий.
Но это только одна грань Клеща. Вторая – неизбежно – это тот старый рабочий, и вот у рабочего позиция определенно иная.
Ярче всего этого Клеща выражает фраза Васьки Пепла – «Больно ты зол и горд, рабочий человек». Но тут важно расставить оттенки. Гордость – да, но в гордыню она не переходит, этот человек знает себе цену, но не завышает ее до бесконечности. Да, он не уважает тех, кто ничего не делает и делать не собирается. Не как-то особенно страстно презирает – просто не-уважает.
А злость – чаще всего та, к которой идеально подходит прилагательное «веселая». Это одна из основных его интонаций в спектакле, с ней он рассуждает о том, что если все не будут работать – с голоду подохнем, с ней – о том, что плохо живется не всем… Он знает о несправедливости мира, но к этому примешивается что-то вроде «А, не пропадем, прорвемся!»
С той же злостью говорит он с Костылевым, а потом, в сцене убийства других-то отгоняет (очень активно, кстати!), да и сам не лезет, но кричит Пеплу (услышано Од.Зм.): «Давай, Вася! Дай ему еще!» (и вот тут уже - никакой "веселости", слетела напрочь).тОх, не знаю, пойдет ли этот рабочий в революцию сам, но тем, кто не только перестанет работать, но и пойдет все крушить, он будет горячо сочувствовать.
Но фраза-спектакля-от-Клеща – не про работу, она снова глубже, из того же разговора с Лукой:
«А откуда ты знаешь, что там скажут?»
Сказано – в глубине сцены, в луче синеватого света, чуть ли не отвернувшись – туда. И суть тут – не в словах Луки, а в том, что говорящий-то точно знает, что скажут там. Потому что – уже туда заглядывал сам. (И что же ему сказали? «Рано пришел»?...)
И так он «запускает» тему, которую потом продолжает Актер.

Актер. Не иной, пожалуй – но ярче, отчетливее, и за счет этого – резче, сильнее бьет по смотрящим переход от несерьезного к серьезному. Это не только его тема, но тон здесь задает именно Актер.
Во многом благодаря ему спектакль начинается ярко, ясно – и несерьезно вроде бы. (Вспоминаются слова Виктора – «А ведь и «Дно» можно играть задорно» - вот как-то так, наверное?)
…Начинается в том числе тем, что и Сатин, и Актер явно недо-проспались «после вчерашнего». И если для Сатина это еще проблема (и то – частная: кто его бил и за что), то для Актера – ничуть, он всеобъемлюще благодушен. Тем серьезнее и яснее будет потом перелом переход. Снова – на монологе о «любимом», который решен иначе (и говорят – более «классически») – Лука, говоря, все более отступает во тьму, его только слышно, а видим мы - Актера, и этот разговор – звучит его монологом, его личным решением начать жизнь заново… Да и Лука, получается, говорит больше о теле («Начнешь лечиться – и все вернется»), а сам Актер – как раз о душе.
И так же мгновенно становится он серьезен и трезв после первых фраз в монологе во втором действии – как только речь заходит о действительно важном (о «сне золотом»).
Еще одно наблюдение об Актере – из самого начала, стихотворение-эпиграф: каждый раз говоря о «безумце», он на мгновение прикрывает глаза, словно – увидеть, о ком говорит? Должно быть, права Змея, и эта история о театре у него – «не о себе, но о том, что видел».
И еще одно наблюдение оттуда же – скорее уже забавное, так сказать. Последнее слово «эпиграфа» - нарочно ли? – из незавершенного повтора:
…Если б завтра Земли нашей путь
Осветить наше солнце забыло
И ведь в спектакле «наше солнце» это стихотворение и правда забыло, толком так и не вспомнив, - только строчки полторы, еще обрывок из другого стихотворения Беранже, и потом, в почти-прощальном монологе, прямой цитатой: «навеялся… сон золотой» (Вот интересно, мне кажется, или в прошлый раз цитата была менее прямая?) Это правильно, ведь стихотворение «булькает» внутри Актера, оно там есть, только никак не всплывет на поверхность.

Лука. Вот тут была (или мне виделась?) отчетливо другая история, чем в прошлый раз.
Ближе к тому, что заложено в исходнике, пожалуй: странник, «ученый мужик», который, наверное, и из книг мог чего-то нахвататься, но более – от людей и жизненного опыта.
Его ключевой фразой было, пожалуй «Сибирь добру не научит, а человек человека добру научить может». Да, «люди должны научаться от людей», а не от ангелов, как в той истории о праведнике, которому на литургии сослуживали ангелы, а Символ веры он так и читал по незнанию еретический, пока его не поправил другой человек
Этим и занят Лука, другая его знаковая фраза – в словах об уходе к людям «новой веры» «в хохлы» (Что за вера? Какая-нибудь очередная правдоискательская ересь, должно быть!) – «Надо им помогать».
И вот он помогает, учит добру… Не утешает, не лжет во спасение – но подстраивается под человека, говоря то, что тот может услышать. И получается, что «забытый» город, в котором лечебница – это тоже подстройка под Актера («Не одному ж тебе все забывать!»), ему это проще понять и принять, чем какое-нибудь чудное имя города, хотя бы и реальное.
У Луки, простое, народное, «неискаженное» отношение к смерти. «Смерть – она ласковая», - вот что яснее всего звучит в его разговоре с Анной. Это из тех времен и нравов, когда старики сами себе загодя сколачивали гробы, а в какой-то непримечательный иным день говорили домашним, что вот – умру сегодня, и просто – ложились и умирали.
И, конечно, снова монолог о праведной земле. Он там, внутри него, снова присутствует, но совершенно иначе. В эту историю он вкладывает столько души, что веришь – был, видел, сочувствовал, конечно, искателю той земли… А если был и видел – что не помог уму с ученым разобраться? Безродный сирота, не помняший родителей, которого подобрал, всему выучил (и «вере своей» тоже!) этот искатель праведной земли; приемыш, подмастерье, ученик, в общем. Где-то так.
Вот потом, когда тот пошел и удавился (а Лука… убежал, видно, куда-то под впечатлением, и – не успел, пришел – а там уже…), тогда Лука и пошел странствовать вновь, - и веру своего учителя творчески доработал в итоге: «праведную землю» он ищет не на карте, а в душах людей. «Царство Божие – внутри нас». И потому, как бы ни различались истории, ответ на вопрос Васьки Пепла «А Бог – есть?» - так же серьезен. И уже уходя, повтором: «А Бог, если веришь – есть. А не веришь…» Фраза оборвана, но интонация внятно говорит – «…ну и зря».

И кое-что стало понятнее о прочих персонажах. Кое-кто из них явно активнее реагировал на происходящее, тем «проявляясь».

Настя – как она мимически комментировала Василису, прежде чем с ней заговорить! А еще стало понятно, почему же она, хоть и постоянно ссорится, сожительствует с Бароном – она его жалеет!
Когда он – первым – срывается на серьезное, корчится от унижения, вспоминая сгинувшее прошлое, - она так выразительно обнимала угол стены у лестницы, где сидела!
И дело не в том, барон он или нет, но вот – все, что было, потерял. Это понятно, это почти как история роковой любви, только без самой любви (тоже, кстати, повод для жалости!).
А Барон от нее дуреет. Не может не. Человек он, конечно, пустой, -но мировоззрение-то на подкорке все равно другое!

Татарин Асанка тоже более живо реагировал на происходящее, и так стало ясно, что он никак не может постигнуть и спокойно переносить такое явление, как «русский злой баба». Не кого-то конкретного, именно явление в целом, и как только в начинаются вопли и драки с участием дам, он либо мобилизует всех ночлежников немедленно их разнимать (сам понятия не имеет, как), либо, у себя на «верхней полке», закрывает глаза и зажимает уши.
Это – в придачу к тому, что было и есть, к главному – «закону в голова» и молитве. Кстати, еще один момент его «настройки» на Актера. Когда тот произносит монолог об аплодисментах, когда на заднем плане в синем свете другие обитатели воплощают свое подсознание (Клещ бьет морду Костылеву, Барон танцует с Настей, - надо бы присмотреться, кто еще что) – Татарин стоит один, и – я долго пыталась понять, что же он делает? За плугом идет, что ли? А уже потом, после спектакля (на самом деле – пересмотрев этот фрагмент в исполнении Виктора) поймала фрагмент: «…как командор выходит к штурвалу в штормящем море, чтоб провести свой корабль сквозь рифы - к победе!» Вот за этим штурвалом и стоит татарин Асанка (ведет, должно быть, свою фелюгу где-нибудь по Каспийскому морю - Персию грабить… но совпадение явно не случайно).

Как-то яснее сложился образ Васьки Пепла: такой… зверь. Который живет среди зверей и по-зверски реагирует. Но если вдруг случается спокойный момент – может даже расслабиться, любопытства ради спросить Луку: «А Бог – есть?» - и помечтать об уходе в Сибирь по своей воле… Кто его знает, что бы вышло, продлись эти спокойные моменты подольше? Тут ведь дело не только в мире, но и в самом Ваське, и не зря Наташа, соглашаясь на эту безумную мечту, оговаривает – «не обижай ты меня». Она скорее поверит в то, что получится убежать, чем – что у Васьки характер изменится…
Наташа была прекрасна еще и в сцене появления Луки – этот ее рассказ, с искренним интересом, о том, как некоторые сначала все места перепробуют… Нет дистанции, нет попытки снизойти и даже пожалеть, они – такие же люди, как и она в, их заботы так же достойны ее внимания. Наверное, сложись иначе, выгони ее родня в самом деле жить сюда, «вниз» - это не было бы для нее такой трагедией, она с самого начала знает, что «всюду люди»…

…И даже как-то осмысленнее для меня стал монолог Сатина. Болтология – она болтология и есть, но, кажется, я поняла, откуда она растет.
Он ведь все время повторяет – «так странник говорил» - поначалу даже сам удивляясь этим находкам в собственной речи. Он-то ведь не соглашался с Лукой, спорил… Но он – болтолог, наслаждающийся самим звучанием слов, вот слова-то к нему и прилипли… почти без осмысления. И он пытается из них что-то построить – но строится-то нечто отчетливо сатинское, яркое и трескучее, абстрактное, но красивое – «песня», одним словом!
С этой-то песни его и сбивает Актер. Возвращая – к настоящему. К жизни и смерти - от слов. Только вот так и неясно, удастся ли Сатину хоть на этот раз уцепиться за смысл – а не за одно звучание, кто знает?

*

Напоследок следует повесть об А.С.В. на поклонах.
Вызывали актеров на сей раз сверх двух «обязательных» разов еще два, и уж что он тут только не выделывал! Сожмурился, как кот, и резко открыл глаза (подмигнул?), так же четко поклонился сам (не всем, но - кому-то); уходя с последнего поклона, сам похлопал… И, ох, предназначались все эти ужимки и прыжки не иначе как примерно двум обитателям первого ряда…

***

Прим., ежели что:
А.С.В. = Алексей Сергеевич Ванин
http://teatr-uz.ru/akt/index.php?actor=vanin
Через ту же страницу можно попасть на странички других актеров, упомянутых здесь (и не только), и на остальные части театральной странички... А через главную там пока все равно ходить бесполезно - у них третий день - день админа-идиота реорганизация сайта...

Comments

( 9 comments — Leave a comment )
hild_0
Feb. 11th, 2010 11:19 am (UTC)
Какое оно... другое!
kemenkiri
Feb. 12th, 2010 12:04 am (UTC)
Это еще ничего, вот третье дно;-) точно будет ОЧЕНЬ другое! Оно записано, но в тетрадке, мне бы его набрать теперь!
hild_0
Feb. 12th, 2010 11:22 am (UTC)
О, очень жду!
Кажется, Юля права - напоминает игру по тому же сюжету с разными игроками, у которых, соответственно, разные взгляды и представления.
И особенно здорово, если все это по тексту, т.е. там есть и та и эта и другая трактовки.
umka_anutka
Feb. 11th, 2010 11:49 am (UTC)
хорошо звучит на дне 11 декабря, интересно, где у 11 декабря было дно )))
kemenkiri
Feb. 11th, 2010 11:13 pm (UTC)
Не знаю, где, но знаю когда - в семь вечера!
umka_anutka
Feb. 12th, 2010 08:24 am (UTC)
агась, будем знать
интересно, оно меняется по чилсам? )))))
indraja_rrt
Feb. 11th, 2010 03:42 pm (UTC)
Оказывается, как же можно написать, чтобы было понятно, что можно видеть, если как следует смотреть!..
kemenkiri
Feb. 12th, 2010 12:05 am (UTC)
Я даже не уверена, что умею "как следует"... Это просто место такое - смотришь, а оно вот;-)
boldogg
Feb. 11th, 2010 08:34 pm (UTC)
На всякий случай мой мобильник: 89055786774
( 9 comments — Leave a comment )

Latest Month

October 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow