Kemenkiri (kemenkiri) wrote,
Kemenkiri
kemenkiri

Categories:
  • Music:

Спектакли. "Мастер".



«Мастер и Маргарита», 13.02.10

На этом спектакле, третьем из увиденных, случилось неожиданное: он все-таки обрел линию, обозначенную в заглавии. По сравнению с первым это были другие исполнители – Китаев и Бычкова; как я понимаю, по мере возможности они играют попеременно с парой Бакалов-Иванова, но в январе мы наблюдали «гибридный» вариант Китаев-Иванова.
(Было странно. Вообще, второго «Мастера» я так и не записала; возможно, как раз отличия были еще недостаточно явны, чтобы их сформулировать. По меньшей мере 2 тенденции получили логическое развитие в третьем спектакле – ну, а история-вокруг-Афрания, как положено хорошему спектаклю (а эта история и есть спектакль внутри спектакля) – она всегда разная).

Собственно, относительно смысла и развития есть что сказать о:
- линии Берлиоза (ну… и Бездомного);
- вводимой ею Ершалаимской линии;
- переплетенной с ней истории «заглавных героев».
Прочие моменты и в построении спектакля, похоже, единой линии не составляют; точнее, она теряется где-то на середине.
(Чем заканчивается история Варенухи? А Лиходеева? Ну, Римский, допустим, в Ленинград уехал хотя бы…)
Что же до Воланда и свиты, то на Леушина мне смотреть, честно говоря, не хотелось – так я в основном и не смотрела. Так что упоминание всему прочему будет только анекдотическое.
Спектакль шел под девизом «вечер простых душ» - в зале было на диво много смешливых зрителей, которые смеялись всем возможным шуткам, даже несмешным. Как они восприняли то, что шутками точно не являлось, узнать не удалось, - а так было на что посмотреть.

Если в прошлый раз у Берлиоза (Санников), по сравнению с «Берлиозом из книжки», появилась некая глубина, мгновения тревоги (что все это серьезно), - т.е. намеки на некий характер и биографию, теперь все продвинулось еще дальше, и мы получили вполне объемного персонажа и целую историю.
Интересно, что чем больше таким образом «поднимается над собой» Берлиоз, тем большим… гм, гопником выглядит Бездомный. Не то по контрасту, на и сам Нагретдинов добавляет этой краски.
И Берлиоза становится просто жалко: сначала он с увлечением сыпет упоминаниями Филона Александрийского и ему подобных, которые Иван, похоже, вообще не может оценить. А потом, когда появляется «иностранец», приходится держал оборону на два фронта: контролировать не только незнакомца, но и Ивана, чтобы он не ляпнул очередную глупость!
И это не считая еще серьезной жалости к человеку, который не заслужил обрушившуюся на него судьбу – трамвай и небытие.
Вначале он сыпет древними авторами и источниками даже не с полемическим задором, а с восторгом человека знающего. Тут вспоминается, что кто-то на «Подполье» назвал Берлиоза «университетским лектором». Да, так, только не в смысле кабинетного ученого – впрочем, читая в начале XX века лекции если не в университете, так где-нибудь на Женских курсах.. Оттуда не уйти в политику и бурную общественную жизнь было куда труднее, чем уйти. А до того – да, читал горами литературу, сам согласился с выводами исследователей, что все это – миф…
А когда-то ведь думал иначе – и это «когда-то» и начинает пробуждаться в нем еще со слов Воланда о «саркоме легкого» (т.е. о том, что человек смертен и не может управлять миром).
Когда под слоем привычного разверзается бездна, легко испугаться. И попытаться закрыться от нее чем-то привычным. Так Берлиоз хватается за идею «иностранного консультанта» (это еще и представитель привычного ученого мира, ему не надо, в отличие от Ивана, объяснять, кто такой Иосиф Флавий и Кант с Гегелем).
А затем – увиденной, показанной историей Пилата – бездна разверзается еще более явно, и тут уж Берлиоз хватается за вовсе дикую идею (кажется, исходно – от Ивана) «позвонить куда следует»… Да, снова испугавшись.
Но защиты на самом деле уже никакой нет, на прощание на него обрушивается еще и «дьявол существует» (которому уже невозможно не поверить) и потом – сама смерть.
Если эта история – тоже о том, что «самым страшным из грехов является трусость»… то Берлиоз, по крайней мере, оказался не в худшей компании!
(Что же до Бездомного, тот тут, увы, никакого развития персонажа не происходит, и домысливать историка из эпилога модно только строго «по книжке». Впрочем, в этой версии истории он и не оказался столь необходим.
Может быть, дело тут и в построении пьесы, есть ли ему где развернуться после сцены со Стравинским? Впрочем, есть ведь даже не одна сцена, наверное, можно было бы…)

Теперь о «заглавных героях». Я уже говорила, что это была для меня неожиданность, в особенности Маргарита: Китаева в роли я уже видела, а Бычкова, к тому же, честно говоря, в целом – не моя любимая актриса Юго-Запада…
Но ее Маргарита именно такова, похоже, какой и должна быть – женщина любящая и страстная, _вовсе_ не идеальная: она искренне ненавидит Латунского и Ко, она реагирует (в отличие от Ивановой!) на происходящее во время бала – какой-то смесью ужаса и удивления («Оказывается, бывает и такое?!»), - впрочем, успевает и почесать за ушком Бегемота…
И – наконец, самое очевидное, - она любит Мастера. Страдает без него, гадает, жив ли он, готова «дьяволу душу продать», чтобы узнать…
Так что у Китаева наконец есть. С кем взаимодействовать, кому откликаться, - и чувства его героя тоже оказались еще живы, даже в сумасшедшем доме.
(В прошлый раз, в «гибридном» варианте, картина была странная – о своей любви, о встрече с желтыми цветами он рассказывал как-то отстраненно. И было понятно, что сумасшествие этого человека глубоко настолько, что он уже не может в принципе испытать те чувства, о которых говорит, - речь идет не о том, что он, скажем, разлюбил, а о физической невозможности, необратимых изменениях личности…
И они оставались необратимы и в финале, это были объятия живой (Иванова всегда играет себя – но да, вполне живую!) и мертвого, который не откликался и не изменялся никак).
Эта возможность взаимности делает положение нынешнего Мастера не столь безнадежным, в том числе и по встрече в финале это видно.

Но некое ядро личности то, что помимо истории любви, осталось (неудивительно) неизменным (по отношению к увиденному прошлый раз, опять же).
Прав, пожалуй, Фред – это не писатель, а в первую очередь глюколов. Он и в бытность историком-музейщиком, видимо, был таков (Вы думаете, их не бывает среди историков? Вы плохо нас знаете!) – но на работе все же есть определенные рамки. Но, получив лотерейный выигрыш, бывший истории ринулся в родную стихию с головой – и надорвался. Дело не только в травле, но и в масштабе усилий, которые уходят, чтобы увидеть и прожить столь многое (и так глубоко). А он именно видит и проживает эти сцены – как в той, где подает Афранию реплики «за» Пилата, становясь Пилатом, проживая часть его жизни – и какую!).
И тогда наступает сумасшествие, совершенно явное, впрочем, все с той же возможностью видеть ясно – только уже свой бред и свои страхи (спрут, вползающий в комнату, был отчетливо видимым – в какой-то момент я поймала яркую картинку эдакого Лаокоона-Мастера, оплетенного щупальцем).
Словом, «трижды романтическим» и явно положительным такого Мастера (да и его спутницу) вряд ли назовешь всерьез, но в спектакле они наконец-то есть.

И, может быть, потому структура спектакля – переплетение ершалаимской линии и ее московского отражения (со вставками эпизодов шоу-сатирического плана) наконец-то оказалась для меня явной и обрела смысл.

К ершалаимской линии я даже робею подступиться. Точнее, к нынешней истории Афрания.
Начну, впрочем, с другого: в этот раз я впервые увидела толком Иешуа – на монологе о царстве Истины. Тут и не знаю, что сказать – вот, он стоит впереди прочих, в свете… и это уже кто-то совсем иной, чем был только что, не какой-то безродный бродяга не от мира сего, по наивности полагающий всех людей добрыми… И слова его об этом царстве имеют особую силу, ту самую, когда… не веришь даже, а знаешь, и говоришь то, что есть.
Тут даже нельзя, наверное, сказать «так сыграно», так – было в этот день.

Что же до Афрания… (и Пилата, соответственно). Поскольку после спектакля я так и не добралась до дома, а добралась до товарищей, и нынешнюю версию биографии Арфания мы «изучали» до четвертого часа ночи, периодически вопрошая в Сети то Википедию, то Еврейскую энциклопедию в поисках подробностей и окружающих обстоятельств… В общем, я хочу сейчас попытаться говорить именно о том, что было на самом спектакле, а не «извлеклось» из персонажа после (это отдельная история, и… кто ее знает, может, она еще напишется – только вряд ли мною).
Словом, история прочиталась совсем иная, чем в прошлые разы, притом, что некоторые обстоятельства в ней остаются неизменны.

Пилат… нет, этот не то чтобы ленив, на сей раз скорее - прост, как пресловутое копье. И сам – именно Всадник-Золотое-Копье в отставке ;-), этим копьем всех своих карьерных успехов и добился. Ну, то есть, не одним умением воина, конечно, тут до таких высот не дойдешь, - но и умением командира. Родись в третьем веке – был бы напоследок солдатским императором (каковых в империи бывало по 3-4 кряду: выдвигались воинами, держались в основном по несколько месяцев и ни один не доходил до Рима!).
Не зол и не жесток сам по себе – наверняка «отец солдатам», - но прост и предельно недалек. Все эти ершалаимские хитросплетения политики – не по нему, ему бы на лихом коне да в атаку, а не разбираться в различных партиях чужого народа! А тут еще голова болит, - видимо, неоднократно битая теми же германцами (только не столь радикально, как Марку Крысобою)…
Но Пилату – пока – везёт. Он может и не разбираться во всем этом, не любить Иерусалим и не вникать в него, честно полагать, что иудеи начали «ожидать мессию» ... в этом году (!)…
У него есть Афраний, и он во всем этом разбирается сам. Тем более, что увиделся он нам на сей раз явно местным уроженцем, перешедшим на сторону римлян… (Как, почему – это как раз то, что уяснялось ночью после спектакля). Так что он знает этот город и в будни и в праздники… «Да, праздники здесь трудные» - в этом ответе (на пилатов «монолог нелюбви» к Иерусалиму) все же скользнет ирония, что-то вроде «а как тут в другие дни, ты и не знаешь – а я знаю…» Но это – мельком, интонацией, и уже сильно не в начале истории (что тоже важно).
В начале – это именно что идеальная поддержка: он не перебивает Пилата, даем ему все нужные сведения, дает позадавать вопросов осужденному, хотя бы и из любопытства – вреда в том нет, все недостающее он скажет и спросит сам.
И все это – не потому, что Пилат в его глазах велик и могуч, и не по долгу службы. Он в самом деле привязан к Пилату, мало того – чем-то ему обязан, но так, что помнит об этом именно он, а не Пилат. Тот, впрочем, тоже к нему по-своему привязан и ценит. Еще бы не ценить! - знает все местные сложности, сам же их улаживает, что еще не знает, то угадывает…
Вот Левия Матфея он явно знает, похоже, лично; а вот Иешуа наверняка видит первый раз, но всю необходимую информацию о нем – хоть наблюдая за тем же Левием! – уже собрал…
Одно слово – «человек, который не совершает ошибок»!..

...В ослепительном свете,
Ослепляющем зное
Я уже не в ответе
Хоть за что-то иное.

Растерявший из виду
Даже ближних знакомых,
Им - былая обида,
Мне - чужие законы,

Но беда - не чужая
И родная усталость...
И до месяца мая
Так недолго осталось.

Ошибка вышла одна и совершенно непредвиденная: КЕМ оказался арестованный. И что он сказал. Потому что Царство Истины оказалось явной и безоговорочной истиной, – и потому все, сказанное до того (включая «дело об оскорблении величества»!), потеряло всякий смысл.
Да и вообще всё, строго говоря – потому что он-то «начал ждать Мессию» далеко не в этом году… И дождался. И сам – отправил на смерть. И ничего уже не смог (но для него будет: не пожелал) изменить.
…Когда он, рассказывая о казни, скажет про «самый страшный из пороков – трусость» - когда он выплюнет это последнее слово, у Пилата просто не будет, по-моему, шансов оскорбиться: насколько явное презрение к себе звучит при этом в голосе Афрания.
Он еще выполнит всё то, о чем попросит Пилат…. Хотя предложение убить Иуду будет ему уже явно лишним, он собирался покончить с делами быстрее – что ж, придется и Иудой заняться! (Как и всегда – точно и безошибочно). И расскажет о погребении казненных, и рассказ этот снова был видим – голубоватый свет луны и их разговор с Левием Матфеем там, на горе…
И уйдет – не только потому, что и Левий наконец-то приведен к Пилату, дела закончены, а новых не появилось – но и услышав приговор Левия: «…не будет тебе покоя, потому что бы убил его». Это сказано Пилату, но для него будет – именно себе. Уйдет – не в абстрактное «ничто», но к очень близкой смерти.

(Здесь тоже хочется продолжить стихами, но уже - Фредовыми, вот этими:
http://kemenkiri.livejournal.com/362175.html?thread=4543679#t4543679 )

…А Пилат, занятый разговором, еще будет защищать его от Левия – да, как ни странно! Потому что, когда тот услышит, что Иуда уже убит, похоже, вся его ярость перейдет на этих неведомых убийц, отнявших у него хотя бы возможность мести! И Пилат скажет «это сделал я» - заслоняя Афрания. Пилата-то Левий, как он сам только что сказал, и не будет пытаться убить…
Афрания тоже не стоило бы - собирайся Афраний и дальше жить. А так – надеюсь, Левий или останется все же около Пилата, или растворится бесследно… А то, когда найдут скоро мертвого Афрания – кто ж поверит самоубийству?..

Мне очень не хватало Афрания в финале. Когда судьба прочих лиц этой истории становится известна (Иешуа (тут скорее, не судьба, а некие полномочия и принципы) и Левий Матфей) или определяется (Пилат). Ну да, про Марка Крысобоя тоже ни слова, про Дисмаса Гестаса и Варравана и даже про Иуду – тоже… Но это меня как-то мало волнует. Хотелось бы знать, что с Афранием.
И возникает мысль: его нет здесь потому, что его судьба уже решена, и давно, его не ожидали почти две тысячи лет лунного одиночества как промежуточная ступень… И то, что он по этой окончательной судьбе заслужил даже не покой, а свет, я объяснить не могу. Но я так думаю.

В глубине колоннады -
Пыль от пары сандалий.
Все слова и награды
Навсегда опоздали.

Где-то - мир и живые
(Для тебя - только "были").
Ты себя не впервые
Растираешь до пыли.

Верят - есть над расплатой
Милосердье? Напрасно!
"Так уж вышло" - Пилату,
А другому - в пространство:

"Вот какое мытарство
Я довыдумал втайне:
Для меня Твое царство
Никогда не настанет.

Не прошу и немного,
Знаю сам - бесполезно.
Есть под лунной дорогой
Ненасытная бездна.

Пыль, стоячие воды
В свете бледно-лиловом...
Там - предавший свободу
Равно делом и словом".

...Воплощение жажды
(Без надежды: "Ответит")...

Ты проснешься однажды
В ослепительном свете.


Прочее же о нем – уже не спектакль, а многие глюки последующей ночи…

*

Напоследок вернемся к части анекдотической.

Мы сидели на первом ряду, но к числу простых душ не принадлежали. Потому реагировали на происходящее по-своему… как могли так и реагировали… А происходящее временами реагировало на нас: по словам Змеи, могли мы на финальной проходке от Воланда и тростью получить, да нас Кот Бегемот прикрыл.
А раньше именно мы (что-то оживленно в тот момент обсуждавшие) огребли в сцене Варьете в свой адрес: «А то зрители уже начинают скучать…» Ну, в чем-то он явно угадал! (Увы, сцена Варьете к числу сильно осмысленных сцен не принадлежит. Теперь.) И «чертова бабушка, поганая старушка» (это был один из немногих моментов, когда я специально посмотрела на Леушина) волшебным образом снова переместилась – из дальнего угла в начале рядов, где она находилась в прошлый раз – в середину первого, где аккурат сидели мы (ну т.е. в данном случае – конкретно Змеи).
Что же до комментирования вслух, то я начала еще до этой сцены, прошу прощения… Не удержавшись на Варенухиных упражнениях с высунутым языком (на этой сцене и глаза отвести особенно не на кого!) от фразы вслух: «Акробатический этюд какой-то!»

Далее следует продолжение хроник экстремального оцветочивания (спасибо игре «Сильм-экстрим» за термин!). В этот раз (я потом у товарищей спросила!) я не протормозила, но это не помогло: когда я вышла на сцену, А.С. уже решительно двинулся в путь. Но по сцене хотя бы! Пришлось догонять (сзади явно слышалось хихиканье простых душ), ловить за плечо и вручать. По данным «взгляда со стороны» в лице Фреда выглядело это так: одной рукой брал букет, другой – меня за руку, и при этом поклонился (потому что вручалось – почти на расстоянии вытянутой руки).

А Леушину, помимо очереди с букетиками, досталась тарелка блинов и мисочка икры на ней – ну да, Масленица как раз была на исходе.
Потом, пока Фред курил и мы стояли у театра, было видно, что из служебного люди выходили, но как-то немного и не сразу. Наверное, Леушин блинами угощал… По всему судя, нашему герою тоже досталось.
Tags: 8-й ряд, стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments