Kemenkiri (kemenkiri) wrote,
Kemenkiri
kemenkiri

Спектакли. "Дно". Февраль.

Это то самое *февральское* "Дно", о котором писала Одна Змея ( http://odna-zmeia.livejournal.com/92891.html ). Ну и я в стихе про снег - тоже.
Это, пожалуй, самое сильное из виденного на ЮЗ в этом сезоне (т.е. мною - пока вообще, ежели живьем, а не в записи). Не прошло и года, как я его набрала;-)


И еще 2 примечания. Ну да, это отчет «как я провела первый вечер Вескона». И – это, конечно, - то, как увидела, поняла, поймала я. Момент субъективной Мыши исключить невозможно;-)

«На дне» 21 февраля 2010 г.
(Лука –Алексей Мамонтов, Актер – Игорь Китаев)

Соло трубы

Накануне мне позвонила Змея и загадочно произнесла в трубку: «Я беспокоюсь о Завтрашнем Дне… Каким оно будет, Завтрашнее Дно?» - и доложила особенности состава. Тогда Завтрашнее Дно тоже начало меня беспокоить – и беспокоило аж до самого момента перед началом. Я ощущала явный стрём и была уверена, что из-за Китаева. Как показала дальнейшая Реальность, стрём был оправдан, а повод неверен.

…В средние века, когда значения многих слов были иными, это представление можно было бы назвать «Комедией о Страшном Суде». В наше время все раскладывается по полочкам отдельно: комедия была сначала, Страшный Суд – потом. А за ними еще было второе действие, и там тоже было что увидеть.
Но – по порядку.

Сначала мы с Бобром сели за входным для него. Впереди уже был какой-то юноша и компания из четырех человек. Главный в ней мужик решил у нас выяснить, оставаться ли им на этот спектакль. Я спросила, первый ли они раз в этом театре. Выяснилось, они уже были… на «Дракуле», «Ужине с бабуином» и «Куклах». После этого, по-моему, можно было бы посоветовать им повернуть оглобли, но я честно расписала достоинства спектакля. Мужик переспросил: «А этот спектакль… он как бы – комедийного направления?» Как говорится, занавес. Но комедию на начало «бабуин»-таки накликал. И половиной причины этой комедии было, похоже, то, что некоторые знакомые лица сидели на первом ряду посередине.
А кое-кто отследил и лицо четвертое – Бобра на лесенке. После того, как на начальном выходе откровенно «завернул» к краю сцены и с нами поздоровался. Явным кивком, а Змея говорит – и словесно тоже.

Для начала о Китаеве, дабы закрыть тему. Он Китаева-Актера была большая польза – я еще больше оценила Задохина (в роли Актера и вообще). Не то чтобы я его раньше вовсе не ценила… Но, оказывается, не понимала до конца, насколько эту роль делает не только сама роль, но и адекватный ее исполнитель.
Змея потом жалела, что не было Саши рядом с таким Лукой, что был в этот раз. На что я сказана: Они бы с Сашей вместе, наверное, портал в Арду открыли, не меньше… а разве администрации выгодно будет, что туда сбежит и сцена, и зал?
Но, возможно, что Мамонтов как раз подготовился работать за двоих – а вышло… тут и не скажешь, во сколько раз больше, это отличие качественное. И еще – на такое, по-моему, невозможно с полной уверенностью закладываться. Оно просто приходит – или нет. Но может предупредить о возможном приходе.
Но я о Китаеве (и его Актере), кажется. Это была… нелюдь какая-то. Не бес, каким был его Лука, а так… Умертвие какое-то, которое уже умерло, но все бродит среди людей, не упокоившись. А что, бывает, это у нас они в диковинку, а вот в Исландии с ними до сих пор проблемы…
И, как всякая нелюдь такого рода – уже нельзя сказать, каков он был живым. Ог говорит, что был хорошим актером – значит, видимо, был, тут не то что «не верю», просто понимаешь, что это безвозвратно прошло. И дело не в алкоголе. Остались воспоминания и злоба – единственная живая эмоция.

Прочие же обитатели ночлежки были очень даже живы – и в ударе. Благодаря этому, пока все не начинало быть бесповоротно серьезно, поводы к смеху возникали то и дело, - и по тексту, и вне текста А.С. в ударе, как и положено, все комментировал, а под чей-то разговор они на пару с Афоней изобразили целый «струнный оркестр»…И почему-то и они, и Борисов, и Алешка-сапожник даже (! – Матошин) косились в середину 1 ряда – реакция есть?
Алешка-сапожник, кстати, был на диво хорош и осмысленен, он опять же беззвучно комментировал Василису, пока она его отчитывала (и похоже было, что наверняка непечатно!), а под конец показал ей… гм, «и не только показал, а на палку привязал», как говорится! И обменялся какими-то приветственно одобрительными хлопками по плечу с А.С., убегая (что Фред потом «озвучил»: «Дядь Лёш, я хорошо сыграл?»).

Словом, «комедийное направление» развивалось, пока могло. А потом явился Лука и я, как обычно, взялась его разгадывать.
Казалось, и имя свое, и все прочие обстоятельства, которые у него поначалу спрашивают, он изобретает прямо сейчас. Не скрывая что-то прежнее, а просто из воздуха. А ночлежников расспрашивает об их жизни, искренне удивляясь какой-то нелогичности, несовпадению того, что они делают, со сведениями о том, «как в принципе живут люди», каковые сведения у него определенно есть…
«Это инопланетянин, что ли?» - спросила, улучив момент, Змея, подтверждая мои ощущения. Да, «засланец», но не ангел – нет какой-то четкой «программы действий».
А потом был разговор с Актером. Вот тут-то все и началось. Актер был все тот же, и деревянным оказался даже монолог об аплодисментах (!).

(Я посмотрела на Асанку – на сей раз он-таки сосредоченно доставал воду из колодца! – а рядом Олежка и Борисов «плыли на корабле»: стояли у штурвала и смотрели в бинокль. У Клеща – это Фред рассмотрел – была полная история с Костылевым: отдал ему деньги – побил – выпил с ним – опять побил…)

Зато был Лука. Что он говорил, - нет, как он говорил, - я не знаю, как это описать, и сразу, же, как его монолог закончился, жалела, что нельзя услышать его еще раз – чтобы «доловить» все, что упустила.
Громко, почти криком – но это был не нажим, не отчаяние, и не надежда, не… не… не… просто сила, невероятная сила этих слов, и… яркость, что ли? Через него шло… белое пламя, это вот так, и это же – тот самый зов трубы, который поднимет и мертвого.
Что и случилось. Актер, из слов которого до сих пор было слышно, что душу он не то пропил, не то продал (как там по тексту?) – он заговорил живым голосом, единственный раз за весь спектакль. Он действительно захотел - жить снова, и поверил этой возможности.
…К сожалению, даже самое приличное умертвие при наилучшем обращении способно только на то, чтобы упокоиться наконец, на благо себе и окружающим, что и показали дальнейшие события. Но это – было.

Я оглянулась и обнаружила товарищей с отвисшими челюстями. «Вот этот человек писал о назначении театра в условиях конца света»(*), - прошептала Змея. На сцене явственно наличествовало не только одно, но и второе. Потому что затем был разговор с Анной и смерть Анны. И это не было похоже ни на что из предыдущих разов.
Было ощущение, что между этим человеком и небесами нет никакой границы, он говорит Анне даже не о реальности, а саму реальность, вот это и происходит сейчас – «Господи, вот раба твоя Анна…»
И Клещ спрашивает его «А ты откуда знаешь?» не с недоверием, но потому, что не знает, а «задавая вопросы, получаешь ответы» (с), и «Стало быть, знаю» - достаточный ответ. И он кричит Анне «Прости!» - не потому, что не удержал, не смог, - а именно потому, что сейчас - вот так, сейчас – час ее смерти, а значит, время прощания – и прощения.
А Лука был уже в противоположном углу, между двух зеркал, и хотя я ясно видела фигуру человека, он был одновременно – белым пламенем, огненным столпом перед открытыми вратами в небо…
И самым сильным потрясением для Клеща была, похоже, не сама смерть жены, не само явление смерти, но соприкосновение с иной Реальностью.
«Это Страшный Суд», - сказала Змея в антракте, снова «доворачивая» то, что было само по себе ясно, до четкой формулировки.
А он, Клещ этой истории, он сильный, в нем очень сильно желание выбраться, - да, он знает: не раньше, чем умрет жена (у нее уже нет таких сил, как у него). Хотя, если «все обойдется», - тогда, может быть, и с ней, но это для него больше надежда, наверное, чем возможность. Но вдруг?
Он сильный, живой, - и он не готов шагнуть за эту грань, он еще может не шагнуть и потому отшатывается, - потому что Страшный Суд в самом деле страшен. Мало того, ему и сам Лука говорит – «ты еще выберешься», - он это знает и не толкает Клеща туда, за грань, - но у Клеща слишком сильно само впечатление от встречи – до отторжения. И потому позже, во втором действии, он резко отстраняется – и от самого «странника», и от его «правды»… Он-то их видел, а вот другие – нет. Страшный Суд видели двое, (кроме Луки), и только один из них остался в мире живых.
…А пока, на финале первого действия, Лука и Клещ, не видя друг друга, одинаковым движением опускаются на нары и сникают. И первый из них – уже просто человек, через которого прошло белое пламя, через которого звучала труба. А они – сжигают, хотя и не дотла…

В антракте мы так и сидели на ряду, обсуждая увиденное. Пришел соответствующий Бобер, принес все наши цветы. Было ясно, кому пойдет моя лилия. Она была уложена под силенье и одуряющее пахла даже оттуда.
И было интересно и даже страшновато – как Лука будет играть второе действие. Т.е. как именно – и какими силами (после того, что уже было)?
А он и правда сидел до времени сникший, и было все еще видно, каково далось ему быть гласом трубы. До времени.

А во втором действии стало выясняться, что Лука ухитрился пронять самых неожиданных людей. Не только тех, от кого можно было бы того ожидать.
Например, Ваську Пепла. В первом действии сцены любовно-уголовной линии откровенно служили нам для того, чтобы выдохнуть после осмысленных сцен (а то и обменяться мнениями). Тому немало способствовала Василиса (и здесь ничего так и не поменялось).
Вот Костылев был как-то несерьезен, что ли? Лучше он от этого не стал, но на его долю достались скорее амбиции и «делание вида», а реальная власть – таки Василисе, не только деньги у нее… Она даже некоторое время выглядела этаким духом-искусителем, увлекающим Ваську Пепла обратно, вниз… От слов Луки, которые его, оказывается, и правда проняли!
Он действительно загорается идеей уйти отсюда, он вдруг – да и задается вопросом «А Бог – есть?» (посреди разговора о чем-то другом вроде бы). Чем-то ему это важно, для каких-то его решений – есть Бог или нет. И все это. Пожалуй, не зря. Потому что у меня осталось ощущение, что он в итоге чувствует все эту свободу (от заданной кривой дорожки), и – как бы это ни звучало высоким штилем, - уходит свободным.
В силу сложившихся обстоятельств пустив всю энергию, что могла бы уйти на что-то созидательное (уйти и начать жизнь с начала), на разрушение. Ну да, в тюрьму, а то и на каторгу (что бы там Медведев ни говорил – мало ли, что еще «припаяют»?). И да, «тюрьма добру не научит», но в тюрьме тоже – те самые люди, да и сам Васька уже малость не тот, что раньше. Жаль только, если Наташи где-то поблизости не будет, - хватит ли заложенного импульса? Да и саму Наташу жаль невероятно, - мне именно в этот раз, в приближении их финальной сцены было отчаянно жаль, что кончится не «как в пьесе» - где они в самом деле сбежали и пропали неизвестно куда…

(В этот раз, кажется, впервые Асанкой в начале этой сцены было – наверное, не вообще сказано, а сказано ясно, не скороговоркой – «Василиса Наташка кипяток на лицо наливал!» Чему предшествовала попытка Клеща успокоить заполошного татарина с отеческим похлопыванием по плечу: «Что, опять проигрался?» Теперь понятно, как докатился Асанка до «придонного» состояния…)

И был во втором действии, не мог не быть, монолог о праведной земле. И история про дачу инженера – тут у меня было странное ощущение, когда Лука ее рассказывал, что вначале она ему «приходит», идет через него (именно ощущение, вполне физическое), - а вот заканчивал он ее уже вполне с присвоением («Вселился», - позже откомментировал мою версию Фред.)
А в монологе вопрос о достоверности, о том, с кем она происходит, свно был не столь важен, как смысл, но иначе. Главная мысль ее оказалась – «Должна быть праведная земля!» не как желание, а даже в неком смысле требование. «Надо верить». И тот мужик, который, «когда ему совсем тяжело было», все думал о том, как уйдет в праведную землю, в конце концов… и ушел в нее. Когда ученый отказал ему во всякой возможности ее здесь и сейчас, он в нее напрямую и отправился, ну, как смог…
«Сон золотой,» - шепнула я Змее по итогам сцены, вдруг увидев, что это такой ясный намек Актеру на дальнейший путь… И поскольку сам Актер свой уход сыграл все так же деревянно, монолог о праведной земле и стал «сном золотым» этого спектакля.

Почему уходит Лука? Я не знаю, и не знаю, знает ли он, его, кажется, несет потоком. Вестником каких судеб он станет и что скажет где-то дальше, «в хохлах», где-то там и выяснится. Подробности его «земной» биографии для меня на сей раз так и не прояснились. (В прошлый раз, с Лукой-Китаевым, с ней тоже были непонятки, но по другой причине – какая у бесов биография?! – одна мимикрия…) Она, должно быть, и есть, точнее, были, эти подробности, но теперь неважны, потому что он стал гласом трубы, а что она поет, решает не сама труба, а тот, кто трубит.
А после ухода луки у нас обнаружился, например, впечатлившийся Сатин. Причем, в отличие от одного из прочих разов, - вполне сознательно и осмысленно. Вся первая часть его монолога – «правде», о той же самой правде, о которой говорил Лука («Какая тебе нужна о себе правда, знаешь ты ее, и все ее знают»). И во фразе «Правда – Бог свободного человека» слово «Бог» несомненно писалось с большой буквы (и обозначало, что Бог – это правда, а не то, что правда – это чей-то бог), а «свободный человек» обозначал конкретного Луку – ну, так уж вышло, что то ли никто до того не рассказывал обо всем этом Сатину, то ли Лука вернул для него все это своим рассказом.
Тут очень в тему был их разговор с Лукой – когда Сатин говорит, что «людей любил», Лука его спрашивает, как же он с этого пути сбился, а тот отвечает – «Я, может быть, только сейчас своим путем начинаю следовать».
И правда начинает. Честно пытается. Впрочем, вторая часть монолога – сбивается и снова городит что-то «по-сатински» (и тут уж, наверное, нужен посмертный приход Актера, какой он ни есть – хотя этому явлению, не более и не менее мертвому, чем раньше, так и хотелось сказать: «Уступи дорогу живому! (с) Упокойся уже наконец!»).
Финал, еще перед танцем. Сатин проходит по дуге, доходит до Клеща, проводит рукой, касаясь его плеча и руки, - как передавая эстафету. «Я попробовал. Поулчилось что-то не то. Теперь твоя очередь. Веди их». И начинается танец. Мне, опять же, очень важно было его увидеть, понять, что дальше, - и танец Клеща точно был о жизни, но его финал - с запрокинутой головой и каким-то оскалом. Да, он что-то еще сделает для этих людей. Пока сможет. Пока будут силы. Он – только человек, и не более, но что-то он сможет…


Я увидела спину Бобра и букет желтых гофрированных роз, - и двинулась следом. Выдала вместе с лилией фразу «Это голос трубы, который невозможно не услышать!» - и унеслась раньше, чем можно было бы ожидать какой-то реакции.
Сколько всего было поклонов, и что мы все на них стояли – я, оказывается, не помню. То есть вообще как-то очень в целом помню что было… Вот как Галя на последний (какой по счету?) поклон чуть не вышла, кажется, с табуреткой – было, видела…

А Бобер, оказывается, после спектакля видел «бабуина». Впечатленного. А вот. Думаю, они бы и так пошли, но, наверное, хорошо все же, что я не стала им отсоветовать. Не нужно никого лишать возможности услышать трубу до того, как ее услышат ВСЕ. А дальше все уже зависит от каждого лично…

… - 27.02.10.

(*) Алексей Мамонтов. «Последний шанс» в нашей жизни // Литературный альманах №1, 1982 г., рукописный журнал Театра-студии на Юго-Западе
http://ugozapad.msk.ru/press/litalm-1-82_101_102_mamont_art.html
- посмотрите, там совсем немного!

Tags: 8-й ряд, придонная фауна
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments