?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

(Надеюсь дописать еще хвостик про все прочие обстоятельства, но он будет и правда невелик)


*

И начинается история второго действия. «Бессмертие пришло» в собственном, внутри-романном смысле. Потому что казнь уже совершилась, и значит, тоскливая вечность – с Пилатом. Впрочем, кое-что весьма любопытное о природе этой вечности я поняла из монолога Мастера, хоть Пилат там и не показался… Но видимо настолько, без шва, сошелся он еще и с образом книги. Да, идя от него – выше и дальше, но именно от него, и так текст романа стал еще одной возможностью его до-понять – даже в отсутствие актера на сцене. Но это – позже.

Начало разговора с Афранием - о городе – вроде бы официальное. Но вот и еще одно очевидно непоправимое изменение: прокуратор больше не может не «вываливаться в человека». По крайней мере, если дело важно для него именно по-человечески. И этим он отчаянно сбивает с толку Афрания: тот привык иметь дело с совершенно иным Пилатом. У которого каждое действие и каждый вопрос имеет смысл, причем, скорее всего, не один – и непростой, так что когда смысл всего один и лежит на поверхности (даже если не говорится прямо), - он и понять-то не может, где искать!
…Сбивается прокуратор еще на «анти-панегерике» городу: наверное, самая знаковая фраза в нем, кроме отчаянного желания уехать прямо сегодня, - "Нет более безнадежного места на земле!". Впрочем, дело не в географии, Пилат очень скоро поймет, если еще не понял, что эта безнадежность – «всегда с тобой». Все прочее описание – подверстано под нынешнее настроение. Все это – «горбуны, чародеи», праздники и мессия – он знал и раньше (и даже о том, что «ждать его» начали куда раньше, только вот – почему это случилось именно «в этом году»?!). Но под другой душевный настрой все это могло вызвать истинно римское презрение, иронию, - или даже любопытство. Одно только остается прежним – теплота во фразе про «нелепое сооружение» Ирода. Мне отчетливо представляется, что Пилат, говоря эту фразу, гладит рукой какой-то каменный завиток. Дворец, по крайней мере, ему ничего не сделал…
Но дальше тянуть и не спрашивать о действительном важном уже невозможно.
Пилату, по вопросам судя, необходимо – узнать, отчаянно и безумно, что-то про Иешуа – что он в самом деле уже умер, - и что успело произойти, пока он еще был жив… Именно и только об этом вопросы – о том, кто установил смерть, о напитке, облегчающем страдания, о том, «не пытался ли проповедовать»… Тут Афраний аж переспросил – потому что такой опасности не видел, даже если бы осужденный и в самом деле решил что-то произнести солдатам – кого он там совратит с пути истинного, Марка Крысобоя?!
А всё просто. Он не о солдатах. Не об опасностях для римского гарнизона. Оно про то, что – только КАК же это возможно спросить напрямую, представ перед миром беззащитным вообще?! – («…Он не говорил что-то еще? …А может быть – мне, или обо мне – вдруг, может быть?!...»).
Ну да способности выяснять информацию непрямым путем прокуратору не отказали, и ответ на свой незаданный вопрос он уже получил. И тут – сбился сам, поперхнулся безумным удивлением – «КОГО он благодарит?!» …потому что напрашивается очевидный ответ – «тебя, прокуратор» (да уж, не кесаря Тиберия наверняка!), - а что же делать тогда с вопиющим несовпадением, если ты сам знаешь, что ты для него сделал – ничего из того, что собрался, и вовсе даже обратное – отправил на казнь. Делать он может только одно, а Афранию похоже, уже не нравится, куда этот разговор прокуратора ведет, он пытается – для него же! – отговориться, закруглиться, - «этого он не говорил», «этого почти никто не слышал»… Но – против Пилата – не сработает.
И он получит то, чего так допрашивался, то, что он услышит – обращенным именно ему, «Трусость». Хаос в мыслях станет виден (в движениях) и слышен (в обрывочных фразах), но он сумеет себя довольно быстро вытащить. Найти, что сделать. Но что можно сделать для того, кто уже мертв?!
Похоронить.
План рождается немедленно, и вот тут мстительно будет прибавлено «в нарушение законов» - вот тут-то он их посмеет, сможет нарушить, и пусть весь мир вокруг это проглотит!
…но эти ничего не изменит. Но нет, - «Афраний, подождите!» - это ведь еще не всё, что возможно сделать! Только нужно, чтобы здесь на его стороне оказался… нет, не весь мир, не иудейский первосвященник, - а собственный начальник тайной службы. Но – полностью и до конца. Впрочем, что Афраний в этом, «неофициальном» смысле, на его стороне, прокуратор понял раньше, когда тот пообещал не терять из виду Вар-раввана – «Пока я в Иудее…»
Афраний говорит о «большом возмущении», но в том и дело. Прокуратор снова позволил себе «побыть человеком», и ежели ты сам ничего не можешь сделать со своим бессилием, то хоть отведи душу на том, как от него же будут беситься твои враги. Он практически прямым текстом чуть не посылает прочь всю систему иносказаний: "Воображаю! (…какая физиономия будет у Каифы…) Вот поэтому я и прошу вас заняться этим делом... (…вы уж сделаете так, чтобы он побесился от души… Ой, что это я?!) То есть - принять все меры к охране жизни Иуды из Кириафа!"
«У меня предчувствие», - произнесет прокуратор, сводя пальцы левой руки на рукояти невидимого кинжала. (То ли правая – для меча, то ли герой, как и исполнитель, левша…) И Афраний, снова действуя для и «за» прокуратора (не «вместо», а «на его стороне»), в итоге понимает, что может сделать он. Только еще не понимает, успеет, сможет ли, - на простые решения Понтий Пилат явно никогда не разменивается!
Впрочем, еще через малый срок Афраний поймет, что непременно должен успеть. …Как, наверное, завидует ему Пилат, - человеку, который увидел сложную и интересную задачу, вызов себе, и потому решил – справиться, - а еще, наверное, ради своего начальника, а не только ради обещанного вознаграждения и уж точно – не ради сомнительной просьбы отказаться при случае от перевода в Рим. Нет у него, у этого Афрания, всей той бездны отчаяния и бессмертия. У этого - нет. Здесь все «по книжке» в том смысле, что эта история принадлежит – Пилату.

Интересно, что вторая сцена второго действия, с Левием Матфеем, может быть, самая смысловая для истории Афрания (в А.С.-варианте), - здесь она не начало и не конец истории, самое важное, пожалуй, случилось до – и еще случится после, и очень нескоро…
Рассказ об убийстве Иуды прокуратор обрывает быстро – и правда, что он тут интересного узнает? "Я полагаю, прочие подробности прокуратору неинтересны" – првилтно полагает Афраний! Он бы сам послушал подробности, потому что его «…как это могло произойти, не постигаю», - совершенно искреннее.
Вот как прошла Афраниева часть истории, со свертком – куда интереснее! …Но и то – ненадолго, ибо – не главное. Казноь, где он успевает угадать и пропавшее тело, и с – безумным смехом – Левия Матвея… И с такой завистью говорит о «человеке, не совершающем ошибок». "...и этот человек - вы!" Не я. "Я, прокуратор всего лишь исполняю долг". А вы принимаете решения. А тот, кто решает, не бывает – безошибочен и чист…
Разговор с Левием. Какая безумная, отчаянная жажда – в просьбе показать пергамент!.. «Я ДОЛЖЕН видеть пергамент... Мне посмотреть необходимо». Это действительно нужда – как жажда услышать те последние слова. Пусть опять «прилетит» по нему – но это будут слова Иешуа… Та же жажда – и воспоминание – позже, в словах «…а ТОТ жестоким не был…»
…В разговоре с Левием на этот раз что слышалось мне совершенно ясно – он действительно надеялся, что тот согласится разбирать рукописи в его библиотеке…. Почему, наивный человек – римский политик?!? «Теперь ты одинок»… Как – я – теперь, поэтому? Потому что оба они собирались похоронить Иешуа, не сумев сделать для него ничего другого? Потому что Левий – это тот, кому сейчас куда как хуже, а ты – можешь ему помочь?
И, услышав его отказ, он снова натыкается на невидимую стену, тихо, недоуменно и отчаянно шепчет: «Почему?» он в самом деле не ожидал, что мир так оттолкнет его – еще и здесь.
…Но, услышав его обвинения – себе, прокуратор ведет себя совершенно иначе. Не оправдывается и даже не защищается от него. Он говорит – одергивает его – как имеющий право. Как сам осудивший себя – и, наверное, даже – понимающий, что это дело между ним и Иешуа… Между ним и Богом, а любой другой человеческий суд здесь уже не имеет смысла. И, похоже, - права. С точки зрения прокуратора. Он говорит уже со дна своей бездны, своей вечности, и оттуда видно, оказывается, куда больше, чем из слепого отчаяния Левия Матфея… И если Левий намерен только обвинять прокуратора, что ж… он мешать ему не будет, но помогать – тоже.
Он снова соскальзывает в официальный тон, им говорит и про кровь и про то, что Иуда уже убит…. Только вопрос – «кого же ты хочешь убить – меня?» - нет, не надежда (как было в одном из вариантов 2000 г.)… Но если Левий решит так сделать, вот это прокуратор примет, как справедливость.
А вот безумие обвинений, идея «посвятить остаток жизни» убийству Иуды, делу мелкому да и уже не актуальному… такое впечатление, что с точки обзора прокуратора это уже как-то… мелко. Может быть, здесь и есть толика римского презрения, но – помноженная на то, что он уже – видит. А вот последний ответ, «Это сделал – я», снова звучит иначе. Это та самая правда, которую нет, не легко, но невозможно – не говорить. И уходит, потому что его путь теперь (как виден он Пилату) не имеет никакого отношения к Левию, у него своя бездна, свой суд… А Левий наконец-то видит его именно сейчас,видит это бессмертие, «Его помянут – сразу вспомнят нас»(*) …
Видит то, что уже есть, - и будет, то есть - уже есть в Вечности…

*

Монолог Мастера неожидано обрел куда большую осмысленность для этого сюжета. Думаю, тут сыграло роль два обстоятельства, помимо самого Пилата этого спектакля. Возвращенная концовка первого эпизода, которая дает смысловую параллель. И – то, что Мастер был, наверное, лучшим из вариантов исполнения Бакалова, какой я только видела за этот год. Я не вполне разглядела его в первом действии, но вот во втором, где он начал особенно активно взаимодействовать с пилатовским сюжетом…
И здесь как-то отчетливо прояснилось, о чем же он говорит. О Лунной дороге Пилата, об их разговоре с Иешуа, «казни не было»…
И тут я понимаю вдруг, что работает вовсе не традиционная раскладка, примерно такая: Пилат «совершил ошибку» (и «трусость» - именно здесь, в том, что не хватило смелости спасти «бродячего философа») - он несет за нее наказание (возможны варианты: …которое дал ему Бог/он сам) – спустя долгое время по просьбе Иешуа Воланду, и далее по цепочке к мастеру наказание с него снимается…
Я вдруг увидела это так – на ключевых словах «не было казни». И – «трусость». Пилат совершил… то, что совершил. И когда осознал, что, и осознал – полную невыносимость для себя последствий, он… запер себя в прошлом. Он не решился сосуществовать с этим настоящим, где казнь уже совершилась – и идти, приняв это, дальше. То есть в бытовом плане он, видимо, этот факт успешно признает и вообще адекватен…. Только это новый вариант «панциря» и он, думаю, будет покапитальней старого. Чтобы не сойти с ума. А у нас как-то нет сведений, что сместили его – за неадекватность…
А там, внутри, - тот момент, когда казни ЕЩЕ не было, и та просьба Иешуа, на которую он не ответил – а теперь, во сне может ответить… Но только во сне, и время не двигается, и «царство Истины никогда не настанет» - верный признак, что что-то с этой лунной дорогой не то, никуда она не ведет… И трусость – это именно отсутствие мужества двинуться дальше, с тем, что уже произошло…. Прошу прощения за высокий штиль, но – не признавший смерти Христа не имеет шанса признать Его Воскресение.
Да, у Пилата не хватило на это сил, и это застывшее время и стало его бессмертием… Его вечностью. Пока – через почти две тысячи лет….

Вот тут еще скажу про Мастера. Совершенно замечателен он был в последней сцене, в разговоре с Воландом после «извлечения». С Князем Тьмы говорил человек, полный спокойного достоинства, знания и своей судьбы, и того, с кем он говорит, о чем говорит… Это достоинство звучало и в представлении, и в упоминании «дома скорби», и в ответе, о чем роман… И в ответе, что получить его Воланд шанса не имеет.
Тут, впрочем, явление романа – а также Маргариты, «роман» с которой в этой е разновидности у героя традиционно не задается, его пугает.

…Явление Левия Матвея, вновь прекрасное этим спокойствием, даже легкой улыбкой на словоблудие «старого софиста» (это действительно самая сильная точка роли у Лакомкина, у Матошина центр – раньше, хотя этот эпизод тоже весьма достоен)… И вот перед нами – снова Пилат.
В своем застывшем времени, как в капле смолы-янтаря: он все еще хочет договорить – ответить на последшие слова Иешуа, которые он знает (от Афрания), он все еще числит Левия Матвея «оборванным бродягой», каким видел его тогда…

И то, что делает Мастер, - в свете того, каков он потом, когда определяется его, мастерова, судьба, - это тоже чуть-чуть иначе, чем всегда казалось: он забирает у героя тоскливую вечность, прекрасно зная, что берет ее – себе. Да, не скала и луна, но домик, увитый виноградом, но время тоже застынет (а рядом будет эта Маргарита, которую он откровенно боится)… Но может быть, через две тысячи лет кто-то освободит и его.

…А Пилат меж тем уходит, он еще очевидно не понимает, куда, он еще не успел понять, чем эта лунная дорога отличается от других «12 тысяч лун», заметить рядом кого-то еще… Но мы-то знаем, а он – еще поймет, что он наконец получил извне – милость, возможность двинуться дальше. И мы знаем, Кто его ждет там, в конце пути.

…И закрадывается странная мысль, что жесток «самый жестокий прокуратор Иудеи» был более всего – к себе. Потому что сколько народу ни отправь он на казнь в рамках своей должности, даже умирать на крестах от ожогов солнца, никому не имели возможности Римская империя выдать такое вот наказание. Какое он нашел для себя. И которое наконец забрал у него другой человек, много знающий о трусости и так же прекрасно осознающий свое положение….
И вот теперь наконец для Пилата закончилась застывшая вечность и в самом деле - пришло Бессмертие.

… - 07.02.2011 4:49

(*) ….особливо Пилата, кстати говоря, если видеть тут прямую отсылку к Символу Веры: «распятого же за ны при Понтийстем Пилате…» - между прочим, Пилат – единственное конкретное лицо, названное там! (Те же «пророки», «Церковь» - это в целом). Иногда думаю ,что тот же Тиберий от зависти лопнул бы, скажи ему кто, что через две тысячи лет в храмах какой-то другой, весьма многолюдной веры будут поминать одного римского деятеля этого времени… и не его, а легата какой-то дикой провинции!

Comments

( 3 comments — Leave a comment )
indraja_rrt
Feb. 8th, 2011 09:43 am (UTC)
Спасибо, очень красивый рассказ. И хорошо, что не весь сразу: я не испугалась многабукв о том, чего ведь не видела и потому не обязательно буду понимать :)
luchar
Feb. 8th, 2011 12:48 pm (UTC)
Ах, как здорово Мастер произнес слова: "А его нет. Я его сжег. В печке." Раздельно, по частям. И Левий со своим: "Бессмертие пришло. Бессмертие пришло..." Как они умудрились так поднять спектакль, я поражаюсь. Театр -- искусство коллективное. :)
hild_0
Feb. 9th, 2011 06:45 pm (UTC)
Спасибо вам за рассказ.
И хорошо, что оно для него наконец закончилось и пришло Бессмертие.
А мог ли Афраний быть не на его стороне? Если да, то почему выбрал - это ведь его выбор - именно так?
( 3 comments — Leave a comment )

Latest Month

August 2018
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow