Kemenkiri (kemenkiri) wrote,
Kemenkiri
kemenkiri

"Дно" послегастрольное.

По идее, встык с этим должны идтивпечатления по "Мастеру", напишу - будут.



Послегастрольное-1. "На дне", 11 марта 2011 г.

Хочется попытаться устроить смертельный (и сомнительный) номер и впихнуть 2 спектакля в 1 отзыв. «Мастер» и «Дно», ага. Не в том дело, что 2 дня разницы, у них есть один, четко узнаваемый, хотя совершенно по-разному проявившийся общий вектор – эффект гастролей. По принципу «Казанской дороге 150 лет – оно и видно» (с;-)
В смысле – безошибочно видно тех, кто был. Ну… по крайней мере большинство таковых.

…Но «Дно» -спектакль сам по себе прекрасный и прекрасно сыгранный, лучший из нынешних, на мой взгляд (хотя, иди «Вальпургия» часто, может быть, можно было бы подумать на эту тему…). И – что важно – не знаю, правильно ли выражаюсь? – ансамблевый. Т.е. замечательно сыгранный ансамбль там есть, печальными исключениями из него является меньшинство, и оно может быть употреблено хоть в качестве реквизита к остальным чаще всего. И потому получилось – что побывавшие ТАМ («ТАМ» - это не то чтобы географический термин, ХМАО там всякое и т.д.), которых видно – Ванин, Тамара, Саша, Бакалов, Фарид… - являют собой качественный скачок, а за ними притягиваются те, кто не был, но кто умеет и может – Леша Мамонтов, Борисов, Галка, Матошин… Мало того, чудеса случаются (как те крысы на системнике), количество неосмысленных персонажей пьесы убыло на 1 экз. – на Нагретдиновского Медведева. Он еще в Сургуте УЖЕ не орал, а «говорил человеческим голосом», и тут выяснилось, что все при голосе есть – и интонации, и смысл, и жесты с мимикой… И таким образом в «Дне» явился персонаж. Хорошо бы эффект закрепился! Потому что любопытную, говорят, середину, сцену с Васькой, я, каюсь, проглядела, а неплохо бы увидеть… Но в начале он замечательно… гм… кокетничал с Квашней…. Ну как мог, так и кокетничал, путем рассказов о новом уголовном законодательстве и предложением жаловаться на мужа лично ему… И в самом деле недоумевал, что ж ему делать с Алешкой-сапожником, чтобы и не задавили его, и начальство не устроило разнос за беспорядки… А уж «после всего» выгнанный Медведев был просто прекрасен. Да, он сидел и плакал, сначала «под крылышком» у Квашни (и становилось как-то понятнее, что это она его все-таки приметила - и что разница между ним и буйным Алешкой однозначно есть) – а потом один, на ступеньках… «Он человек был в полном смысле слова», такая вот история…

Не скажу подробно ни про Бакаловского Барона, ни про Фаридовского Татарина – всех подробно не углядишь, увы, но и там, и там явно стало больше (Но фраза на татарском – факт, была, Ванин на нее покосился снизу с удивлением. И еще Фред подметил смену акцента – не иначе как Сургут мечеть ходил – сибирский татар общал…)

Главное напряжение, смысл истории – как и прежде – Актер, Клещ, Лука. Впрочем, остальные – много кто – добавляют в нужный момент совершенно необходимые черты – как та же фраза Бубнова вроде бы о своём (посреди мировоззренческих разговоров): «А ниточки-то гнилые…» Нда, «прогнило что-то в Датском королевстве» - не меньший там масштаб выходит, честно говоря.
И что могу подметить, наверное, общего, у двух побывавших – это некое внутреннее основание персонажей. Стержень, основа, корни – каждого из них не так легко сломать, добить – впрочем, жить от этого легче не становится… Потому что не становится легче – умереть. Не умирать, кстати, это вопрос непростой, смерть в этой истории настигнет обоих, и к каждому случаю, пожалуй, будет трудно применить вопрос «легко или нет»? Просто в каждом случае происходит нечто настолько большое, что факт смерти – лишь одна из его частей.
И, наверное, этот внутренний стержень дает каждому из них – некую многоплановость. В одном и том же человеке уживается неимоверно много разного – и друг другу, оказывается, не противоречит. Так, Клещ в этот раз совершенно не состоял в противостоянии со всей остальной ночлежкой –и в кабак с товарищами при деньгах он отправлялся совершенно определенно, еще с каким-то возгласом (надо будет уточнить у товарищей). И с Актером вроде бы пререкался на тему подметания пола – и это отчетливо была та разновидность дружбы, привязанности, которая в жизни чаще всего проявляется в вечной пикировке о чем попало… И притом – он четко помнит что – «рабочий человек» и, чтобы остаться собой, ему нужно пытаться, пока есть силы, выбраться отсюда. И он знает, что «умрет жена» - знает, но не хочет этого, оно вырывается само… А к жене – может, и не любовь, но привязанность явная, и еще более явно – желание защитить ее от враждебного мира вокруг – если сможешь… Может быть, и не сможешь, но пытаешься. Так он отвечает «А может, еще обойдется» - спиной к ней, лицом – к тому самому миру, что может напасть в любой момент. Защитник. Сторожевой пес – я думаю, Клещ бы не обиделся на такое определение, и «не увидел бы ничего дурного в этом животном»…(с;-)
…Анна позже, умирая, устроила Клещу отдельный «дополнительный экстрим», которого ни разу до того не было. Надо сказать, что мне как-то первый раз четко увиделось – там ведь сцена их последнего разговора разорвана – диалогом Васьки и Василисы – и вот тут пока шла Васько-Василисина часть, я все смотрела на этих двоих – застывших, ухватившись каждый за свои нары, спиной к зрителю, - в практически одинаковых позах….Еще один штрих в сторону общности. Так вот. Обычно между ними на последних словах, последних выкриках остается это явное непреодоленное расстояние, чисто пространственное, с одной стороны, но оно же образует историю о недо-высказанном друг другу… А на этот раз Анна, выкрикнув «Андрей!», пожалась вперед и – шага до него не дошла, наверное, а товарищи говорят – еще и практически коснулась вытянутой рукой. Ох, долго будет это помнить думаю, Андрей Дмитриевич… Вот примерно так, наверное, покойники и снятся, кстати.
К сцене смерти – и к Клещу далее по истории я еще вернусь, а пока – чуть про многоплановость еще, про Актера. Вот и наличие у него четкого внутреннего стержня было тем более явно. (Что было, пожалуй, заметно еще на заставке – стихи он читал предельно ясно, без путаницы и забываний, было понятно, что история этого Актера – не про распад личности и проблемы с памятью…) И явно, прямо, без бреши – переход от трепа и хохмочек начала первого действия – к разговору с Лукой. (Об аллюзиях к «Мастеру» народ уже писал, а потому неудивительно, что именно Террариум «кололся» на упомянутые хохмы ярче всего – сидя еще и посередине 1 ряда. А Саше, похоже, понравилось «разводить Террариум на ведро воды», раз так хорошо разводится…;-)
…Ассоциации были масштаба, вполне соответственного «эффекту гастролей» - суд на душой. Причем не внешний (что и правильно!) – Актер сам, четко и без поблажек, увидев ситуацию, определял ее – и сам же расписывал, как дошел до жизни такой: «Не было у меня веры? Была вера…» Луке не нужно к этому ничего добавлять, его роль иная – дать надежду, показать выход. …Финал сцены («Мы еще повоюем!») тоже был предельно ясен, еще и графичен – темнота и прорезающий ее луч света, по которому идет Актер: исход души из ада. Но уже это, несмотря на надежду, как-то задавало истории вектор, по которому было ясно, что только «этим светом» в истории уже не обойдется, как ни крути…
Но это – начало и конец, собственно история Актера. А посередине был, вестимо, монолог об апплодисментах. Какого я еще прежде не видела. Тоже «о том, что было» - но не о давнем прошлом, а о недавнем, прожитом, собственном и стоящим вровень с ТЕХ прошлом. Словом, о гастролях, если вы понимаете о чем я, - в смысле, не о географических, опять же, перемещениях автобуса по лесотундре… Не рядом с лучом света, но – в нем, и – по праву.

Масштаб Луки сцена с актером уже вполне задавала, и финал первого действия, смерть Анны был по планке не ниже: Лука так же ясно, четко, как «побывавшие ТАМ», отчитывался, как человек у которого нет границы между собой и небом: «Господи, вот пришла раба Твоя Анна…»
…Но был он все-таки – человеком, а точнее всего – прошу прощения, сказалось все же в стихе к прошлому разу6 «человек на ставке ангела». Он делает много, неимоверно много, сколько может сделать человек, за спиной которого – Небо… Но сам он, как человек, прежде всего сокрушается о том, что сделать не смог. Он успевает рассказать Анне, как-то разминувшейся с этой мыслью всю предыдущую жизнь, что за смертью есть жизнь, и жизнь эта – отдых ото всех мучений оставшихся ей здесь. И это в самом деле много. Но он, в самом финале, когда они снова опускаются с Клещом синхронно на нары, не видя и не замечая друг друга – да и никого в мире сейчас! – он плачет, потому что не сумел, не смог убедить ее, «с радостью умирать», ему это кажется своей неудачей, а не тем, что уже никак не мог вместить – этот человек и оставшееся ему время… И во сне в начале второго действия он метался, закрывая руками глаза, вжимаясь в нары – о том же.

Заданный вектор «эффекта гастролей» тащит меня дальше, к финалу – такого финала мы тоже еще не видели! – хотя и до того не было в сюжете пустых мест, и много что – было: Клещ о покойниках (о да, КАКИЕ это были «покойники»! – без голоса и с прикрытыми глазами, но с той же силой, слышной и так, - как на объявлении приговора в «Мастере»), он же – правде, Лука – о жалости к человеку и о «праведной земле» (вот как, КАК я до прошлого раза не знала, что это история – именно про Клеща? Но теперь до жирафа дошло и иначе просто не видится…)…
Все тот же внутренний стержень Актера так никуда и не делся. И уходил он – в здравом уме и твердой памяти, т.е. – на трезвую вполне голову (ежели и был пьян, когда свалился спать в угол, то встал – уже не пьяным), а еще – совершенно ясно представляя, куда «все уходят, и он уйдет – Сверчков-Заволжский». И потому и было «уже неважно», что Лука «так и не вспомнил, в каком она городе», лечебница эта мифическая (а скорее – метафорическая, она у меня читалась еще со сцены их разговора скорее как «лечебница душ человеческих», и не в медицинском смысле, а в притчевом скорее!). Не потому, что Актер опять набрался – а потому, что уже не нужно. И вообще – уже понятно, насколько явной стеной отделен от него – мир остающихся в живых, их заботы… Не в смысле безразличия – вопросы-то остаются, никуда не деваются… Но эту грань уже не перешагнуть.
…И оттого казалось, что остальным тоже должно быть яснее ясного, куда он уходит. Впрочем, вот Клещу это было точно понятно. Он сидел на своих верхних нарах, и молча, лицом являл доказательство сего факта. И, может быть, именно он задал для меня атмосферу финала. Хотя… уж больно хорошо подверстывались остальные. Словом, финальный «букет монологов» совершенно определенно оказался… поминками по Актеру. Со всеми признаками традиционных русских поминок. Кто сидит, прибитый горем (вот, Клещ), кто ту же печаль выносит вовне отчаянным разгулом – т.е. от отчаяния, и пока – только разгулом фантазии (Бубнов с его бесплатным трактиром, - у него далеко не всегда бывает столь явная смесь надрыва и удали, - вот, снова была)… А кто, давно забыв про конкретный повод сборища, трындит на любимые общественно-философские темы… Это, вестимо, Сатин. (Афоня меня, честно говоря, ежели не раздражал, то как-то… цеплял всю пьесу. Нет, товарищи правы, это был не худший вариант…эээ… «отыгрыша Сатина», но по сравнению с теми, кто БЫЛ ТАМ – и вырос, с теми, кто не был – и понянулся за ними… Он – никуда не двинулся. Остался там, где и был, и был-то вроде бы неплохо, но вот – по сравнению…) И даже единственная тут, бывшая-проходная фраза Клеща распадалась на эн смыслов – «Все смешалось. Всё суета» : смешалось как раз у Сатина, который в свою концепцию утянул и слова Луки, и свободолюбивую риторику, и предложение жалеть детишек (сколько смотрю – не пойму зачем оно здесь!), и что попало… А «все суета» - здесь и сейчас, начиная от разговоров о белой горячке – по сравнению с тем, в чем собственно суть, что произойдет – происходит уже – с «исходом Актера».
…А финале он вышел – и держал взглядом зал. По крайней мере, старался удержать. Он никогда раньше так не делал, а теперь вот – взялся. И… вот, пожалуй, теперь, не на монологе об аплодисментах, мелькнуло ощущение «стояния рядом с лучом света». Если вы понимаете, о чем я… (с)
А финальный танец Клеща – да, по этому «артефакту» я всегда уясняю, чем дело кончится, - выплеснулся тем же отчаянным разгулом. Много, много энергии… но джинн, сброшенный на вражеский город, с наименьшей вероятностью начнет строить, а не разрушать дворцы, как известно. Не успела я углядеть конкретику, но ничего хорошего окружающей среде этот разгул, боюсь, не сулит. …Впрочем, и самому танцующему – разносящему все вокруг – похоже, тоже. Финал – гримаса предельного усилия. Так – кончится? Что же, зато окружающей «правде» определенно не поздоровилось, и основательно…

P.S. И об аллюзиях напоследок. Они были не только из мастера. Нет, признАюсь, наша теплая компания и на гамлетовские хорошо кололась вначале…
А еще были аллюзии имени гастролей, ничего личного. Не спектаклей (как «пластика распятия» в сашином танце – возможно, и ненанмеренная). А самой поездки. Теперь у всех историй Луки про Сибирь вырос конкретный зауральский видеоряд – из того солнечного дня за Тюменью и далее. «Хорошо, как огурцу» парнике» - а то ж, без парника этот огурец и не вырастет! И сама «дача инженера» приобретала четкие образы затюменских дач, увиденных из окна поезда (теплицы там, надо сказать, видны в количестве).
А было и еще ближе – рассказ Наташи про то, что не жестко и кто где спит наводил на мысли о приключениях расселения. Причем не только нас, но и Тамару, похоже, неостановимо наводил…
Tags: 8-й ряд, придонная фауна
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments