Kemenkiri (kemenkiri) wrote,
Kemenkiri
kemenkiri

Categories:
  • Music:

Итак Лаэрт альтернативный - прозой.

...ну, я, если что, предупредила.
В общем, это тоже последствия очередного просмотра "японского Гамлета". Но заодно - "развертка" глюка про Лаэрта, который заходил на совсем другом спектакле - и был записан стихом...
Использован и еще один стих (точнее, опять же - наработки про персонажа, попавшие в него), правда в самом хвосте.
Ну, и еще один шекспировский спектакль ;-)

Не только Ламонд
Или
История стола ;-)


…Это все Ламонд, - говорили потом те, кто что-то знал об этой совершенно невероятной истории. Они были правы, но только отчасти. Да, Ламонд, точнее, Пьер Де-Ла-Монд, из Нормандии, потомок древнего рода, владелец столь же древнего и всего лишь наполовину развалившегося замка, лучший фехтовальщик… ну, не будем замахиваться на всю Францию, хотя он-то на втором кувшине вина вполне начинал замахиваться! – а мы скажем так: …весьма обширных окрестностей. Тем удивительнее было, что первенство одного человека Ламонд (как его для краткости и звали все знакомцы и часть незнакомцев) не только признавал безоговорочно, но и страсть как любил о нем рассказывать все тем же знакомцам и незнакомцам.
Впрочем, дело ведь не только в рассказах и в любви похвастаться своими ли подвигами, или же – мастерством твоего друга. Хотя бывают те, кто останавливается на словах. Но Пьер Де-Ла-Монд был вовсе не из тех, что и подтвердил – когда капитан небольшого судна передал ему от того самого друга послание, записку из одной фразы:
«Мне может понадобиться твоя помощь в Дании.
L.»

Этого было достаточно, чтобы «бросить все» и отправиться в не столь уж недавно посещенную Данию. Потому что совпадал знакомый почерк и описание слуги, что передал капитану записку. Причем капитан-то был местный, не датский, - а вот сейчас собирался плыть как раз в те края, - а слуга тот, по его словам, сам, отдав письмо, пошел грузиться на соседний корабль, куда, кажется, как раз поднимался на борт худой такой господин высотой с майское дерево и с шевелюрой что твой новый медный котел…
Это было еще более точно. И совсем уж странно. Хотя бы потому, что Лаэрт Датчанин вовсе не собирался так быстро возвращаться на родину. Он наоборот, совсем недавно, на совместной попойке бурно радовался возвращению сюда. Словом, Пьера Де-Ла-Монда одолели дурные предчувствия. А это означало, что вина в дорогу надо взять побольше…

Отплытие суденышка едва не ознаменовалось дракой. К пристани, откуда ни возьмись, явился какой-то монах – ну разумеется, безденежный! – и всеми правдами и неправдами пытался попасть на корабль, объясняя, как же ему нужно непременно в Данию. С заметным акцентом, кажется, похожим на итальянский. Команда в ответ объясняла ему свою нужду в оплате пути и отсутствие, вообще-то, свободных мест. Ламонд как раз подъезжал к кораблю. Что ему сейчас было совершенно не нужно, так это задержка в пути. Так что он немедленно уменьшил свою сбережения на сумму, требуемую с оборва… бродя… святого отца и, бормоча «Вот не сидится людям дома!», поднялся на палубу. «Спасенный» проследовал за ним. И поскольку лично Ламонду он пока не успел сделать ничего плохого, тот, недолго думая, позвал его в свою каюту (единственную, в общем, кроме капитанской). Все-таки спутник, пусть и совершенно неизвестный, пусть и монах, - это куда лучшее общество, чем одни дурные предчувствия и вино, хотя бы и неплохое!

К удивлению Ламонда, южанин, скинув капюшон, оказался светловолосым. Тут даже предчувствия уступили место любопытству: Что, мол, и в ваших краях норманны в свое время пошалили, а?
- Не совсем так, - покачал головой монах. – Но тоже порядком дикие были люди – Лангобарды…
Оказался он древнего тамошнего рода, что жил теперь уже не в Ломбардии, а ближе к Венеции, но недалеко от ломбардских границ. Предки, как удалось понять Ламонду, в свое время не пренебрегали деяниями, что попадали в хроники… Правда, улыбнувшись, пояснил Ламонду их потомок, - перечитывать ему эти хроники порой просто стыдно… Тут нормандец чуть не сгреб монаха в объятия, и затем некоторое время объяснял ему, что его посетили ровно такие же чувства, когда он пытался уяснить славные деяния своего рода во времена примерно Вильгельма Ублю… Завоевателя Англии. Впрочем, кажется, самые «отличившиеся» из семейства все же уплыли с тем самым Вильгельмом. Вот пусть там в Англии и резвятся дальше в том же духе, там, говорят, все – ненормальные…
Дальше любопытства Ламонда еще хватило задать вопрос: «Как тебя, мол, святой отец, из твоей Ломбардии занесло, да ладно в наши края – в Данию вот несет?» Но когда монах пустился в обстоятельный рассказ (начинавшийся, кажется, со времен его дедов), предчувствия возобладали, и Ламонд только изредка, отрываясь от вина, отмечал, что рассказ продолжается. Поэтому, услышав в какой-то момент «…и потому я попросил отправить меня в качестве епитимии в какие-нибудь дикие края для просвещения народов полуязыческих, - и была мне указана Дания», - он только кивнул: «Угу, понятно…»
А потом вскинулся, сообразив: «Подожди, какие они тебе дикие? Ты хоть знаешь, какой там замок прежний король отстроил?!»
«А ты уверен, что за ближайшим пригорком от этого замка нет капища с идолами?» - поинтересовался монах.
Ламонд хотел ответить «Да не все ли мне равно?» - но удержался. Только пожал плечами. Но идею показать монаху Эльсинор запомнил. Он там пойдет по своим делам, а этот пусть свое капище за бугром поищет…

Беда по прибытии заключалась в том… да нет, не в том, что король сменился и, кажется, был теперь один и тот же для этих земель и Норвегии. Беда была в том, что на любой вопрос «А где…» (такой-то – начиная с короля) Ламонда поначалу посылали на кладбища. Причем разные. Он злился и у кого-то неудачно попавшегося спросил наконец со злости: «Хорошо, а сын Полониев, Лаэрт – этот на каком лежит?» - и сказав, испугался, что в самом деле услышит ответ.
- Пока – ни на каком. Он во дворце лежит, - ответил неудачно попавшийся, - кажется, слуга Полониева дома.
- То есть как во дворце?
- Ну в Эльсиноре. Лежит без памяти.
- А… перенести ни одной… сволочи не нашлось? - Ламонд понимал, что не понимал ничего. (Кроме одного: его помощь, кажется, опоздала).
- Да боятся переносить. Ждут, когда это… совсем.
Эта мысль нормандцу не понравилась вовсе. Он не то взревел, не то взвыл, отложил слугу с дороги, и, не очень эту дорогу разбирая, направился в сторону дворца. Монах, так и следовавший за ним, подал руку упавшему, а потом направился за уходящим. Решив, похоже, про себя, что там он тоже не одной, так другой христианской душе может пригодиться…

Во дворце так и происходила всякая суета, так что у нужных покоев Ламонд оказался без церемоний. У двери были двое мрачных – еще слуга и здешний священник. Ламонд смерил взглядом унылые лица и, понизив голос, тоскливо спросил: «Что, кончается?»
«…Да вы бы знали, господин, какой уж день подряд… От этого, говорят, вполчаса помирают, вот принц Гамлет-то, упокой Господи, - ровно так, Фортинбраса не дождался, а он… Говорят – в любой момент может, но пока – жив вроде…»
«А… почему?» - тупо спросил Ламонд, сам же осознавая странность вопроса.
«Воля Божья!» - развел руками священник. Что в переводе, похоже, означало «Никто не знает». На лице этого духовного лица читалось глубокое желание попасть… ну не домой, наверное, где у него дом-то? – но хоть в свою келью и там нормально поспать. Отсюда его, похоже, не отпускали – ожидая «любого момента».
- А как же он так? – продолжал спрашивать нормандец, как-то уже совсем растерянно.
Слуга взялся излагать какую-то путаную историю про поединок, Ламонд прервал его, потребовал коротко и по сути, и тот объяснился:
- Яд, господин. Причем – его собственный. Ну, которым оружие мажут.
Ламонду показалось, что каменная плита пола ровно сейчас решила под ним провалиться.
- Подожди… яд? Оружейный? За полчаса? Я ж помню, что за яд, помню, как он его у того еврея покупал… - И взревел на весь коридор, - ИДИОТ!...
После чего с размаху впечатался в резную деревянную дверь кулаком и головой.
Проходивший мимо слуга понял его без перевода, принял возглас на свой счет и перешел на бег. Совершенно зря: мало того, что был он ни при чем, но Пьер Де-Ла-Монд отличался обычно еще и отходчивостью. Впрочем, сейчас времена были явно необычные.
В приоткрывшуюся дверь Ламонд даже не стал заглядывать, отвернувшись: ТАМ, - теперь это было понятно и ему, - тоже КЛАДБИЩЕ. Ну только почему-то еще не прямо сейчас. Перед взглядом его, к удивлению Ламонда, оказался давешний монах-ломбардец, о существовании которого он забыл, едва начав выяснять на берегу, что происходит. Невзаимно, оказывается.
- Я разбираюсь в ядах, господин, - тихо произнес он. – И в противоядиях, пожалуй, тоже.
В чем-то он наверняка разбирался: приготовленная им еще на корабле микстура – говорят, довольно мерзкая на вкус, - благополучно избавила от морской болезни всех, кого та посетила. Но тут-то дело повеселей морской болезни!
- Да тут… тут такой яд… Ты ж про них только читал, наверное!
- Нет, - все так же тихо отвечал монах. – И применял, к сожалению. Как я тебе и рассказывал, - да и не только…
- А… ага. – (Момент признаваться, что ты все прослушал, был явно не самый подходящий). – Ну ты… ты попробуй!
От осенившей его мысли (что КЛАДБИЩЕ, кажется, может – чем черт не шутит! – отодвинуться) Ламонд аж отпрыгнул в сторону, открывая монаху путь в комнату.
И пока тут отсылал местного священника, объясняя, что если что, он и сам справится… со всем, Ламонд уже шел прочь по коридору, в размышлении, кого еще нужно найти, чтобы разобраться как следует. Более понятными ему способами.

Через некоторое время в уже знакомых читателю краях Нормандии с небольшого корабля (не того же, но очень похожего), сошла небольшая процессия – и направилась от берега через деревню к ближайшему замку. Поскольку шли они медленно, несли кого-то на носилках, выглядели небодро, а возглавлял процессию монах, жители деревни принялись на проходящих креститься и желать покойнику милости Господней на том свете. Ламонд (в процессии обосновавшийся ближе к ее «хвосту») поймал за руку первую попавшуюся крестьянку, не дав ей докреститься: «Дура, он живой!»
«Что ты глупости городишь!» - кивнула в сторону носилок женщина. Но тут «покойник» на них вдруг повернул голову, шевельнулся – свесилась, упав, рука, - и что-то невнятно проговорил.
Ламонд встревожено обернулся (крестьянка отскочила в сторону и таки воззвала к милости Божией – уже за живого… кажется). Он-то благополучно разобрал «Сестра… иду», и ему эта идея не понравилась – особенно после всех предпринятых усилий.
Монаху что-то тоже не понравилось, и он скомандовал остановку у ближайшего куста, отправил кого-то за водой…
Через четверть часа процессия двинулась дальше.
«Эх, не жилец», - обменялись мнениями крестьянки, вспоминая заострившееся, «как у живых не бывает», чертами лицо, и прикидывая, когда в церкви ждать заупокойную службу. Все они ошибались и никто, похоже, не узнал в этом странном еще-живом несколько раз проезжавшего через деревню Лаэрта Датчанина, друга хозяина замка, весельчака, грозу дев… Возможно, даже отца одного или двух здешних детей. Даже редкий цвет волос, «что твой медный котел», - не помог.


…И снова - те же места, а времена… точнее всего определить: - «через некоторое время». День нежаркий и пасмурный. Двое на пустынном морском берегу. Один прохаживается взад-вперед с видом хозяйским – да он и есть хозяин этих мест. Другой стоит почти неподвижно, только время от времени поворачивает голову, осматриваясь. По выражению лица можно сказать, что он, кажется, никак не может убедиться в реальности существования всего вокруг. Хотя сомневаться стоило бы скорее – в своем собственном… Он сжимает в левой руке гарду клинка, но вовсе не собирается в ближайшее время, похоже, фехтовать – острие оружия упирается в прибрежный песок, а стоящий явно опирается на него.
Оба они смотрят на море, вспоминая в том числе и того, кто недавно все-таки отплыл обратно в Данию, на поиски «полуязыческих дикарей», благословив друзей на прощание и поручив их святому Зенону Веронскому. А еще – обещал написать теперь трактат «Об излечении от ядов» - и, возможно, даже постараться переправить его в родные края – потому что такое кому хочешь не стыдно показать и грех – не записать!
Ламонд так и не вспомнил, чем же прославился этот Зенон, - он еще мавром был, кажется! – но переспрашивать снова было не время, и только пожелал от всей души:
- Ну ты там не пропадай… как там тебя?
- Frater Laurentius, - с улыбкой ответствовал монах. Он давно уже усвоил, что исключительные обстоятельства их первых встреч, видимо, крепко затмили в мозгу нормандца это имя…
Ламонд только покивал – по сравнению с жизнью друга извечная латынь со всякими непонятными словами («резистенция организма», например!) казалась ему платой вполне терпимой.
- Ну да ты не пропадешь, ты ж… такое сделал, это… (Про «пропуск в рай» Ламонд решил при духовном лице все же не шутить). – Это уж теперь точно не пропадешь!
Тот, как нередко, улыбнулся, покачал головой и сказал то, что от него никто не ожидал услышать:
- Ну нет, если считать так, то мне нужно забрать у смерти хотя бы еще одного… Потому что на моей совести по самому меньшему счету – двое.
Ползут брови вверх у Ламонда, цепко смотрит на монаха его друг. А сам монах думает, что он не станет договаривать, что для ровного (хоть и несправедливого) счета этот «еще один» должен быть прекрасной девой. Хотя бы потому, что «тема сестры» так и всплывала в речах одного присутствующих до самого последнего времени… В тех речах, что произносятся не в ясном разуме, то есть говоря проще – в бреду или в ночном кошмаре. То есть – в весьма обычных теперь обстоятельствах для одного из остающихся, их даже уже не слишком пугается второй: наслушался…

И вот теперь они стоят на берегу, и тот, второй, как раз неплохо помнит кое-что о Зеноне Веронском, хоть и нельзя сказать «из его жизни». Это рассказ о посмертном чуде, отчего-то ясно, до картин перед глазами, запечатлевшийся в его душе. Как во время наводнения вода подошла к самым дверям церкви, где был он похоронен, к самым окнам, но там и не вошла в нее, стояла водяной стеной в дверном проеме – и оказавшиеся в храме могли подойти и зачерпнуть, чтобы напиться – и так было, пока вода не отступила…
Он запомнил это так ярко – наверное, потому, что сам убедился: так бывает, может быть, - и с водами смерти. Они нахлынут приливом – а потом отступят. А то, что ты успел за это время зачерпнуть полную пригоршню, да еще и выпить, - что ж! Это та часть смерти, что останется в тебе на всю жизнь… сколько ее будет.
Ламонд решает, что надо бы развлечь задумавшегося друга. «Вон там Англия», - указывает он в пасмурную даль. Тот кивает – он вообще теперь говорит куда меньше, чем раньше, а потом все-таки говорит вслух: «А Дания?»
Ламонд указывает и это направление, но сам смотрит на друга с беспокойством, тревожась за его рассудок (вроде бы раньше у него было не слишком плохо с географией!).
Нет, качает головой второй, - а потом прижимает руку к груди, и снова молча, только взглядом указывает – здесь. Ламонд кивает с облегчением: это - высокие материи, они его не касаются, а так – все в порядке…
Он вспоминает куда более близкое ему – хоть и латынь! Надпись, что он под диктовку монаха вырезал на столе в последний вечер… ночь… в общем, в последнюю их попойку, если так можно сказать (когда на попойку тянут возлияния только одного из троих). «Жизнь стоит того, чтобы ее прожить». А дальше каждый из присутствующих расписался литерой L. Мысль принадлежала монаху, предназначалась, по его разумению, прежде всего датчанину, а вот идея вырезать ее на столе прямо сейчас, конечно же, зародилась в нетрезвой голове Ламонда. Впрочем, протрезвев, он только велел позвать мастера, чтобы тот укрепил надпись и не дал ей стереться…


Следующие несколько лет в жизни Пьера Де-Да-Монда были вполне счастливыми, помимо дорогого друга, в жизни его появилась красавица жена, что принесла в приданое еще один замок, небольшой, но куда менее похожий на руины, потом появился сын… Жизнь определенно стоила того, чтобы ее жить. Его вполне хватало на перемещения между двумя замками (один из которых оказался теперь фактически владением друга), на прочие приключения… Одно из них и закончилось печально: спустя пять лет Пьер Да-Ла-Монд был убит в поединке по какому-то порядком глупому поводу некой новой звездой фехтования, из молодых да ранних. Смерть была мгновенной, - какую он бы, наверное, сам себе и пожелал: противник еще извлекал клинок из его тела, а Ламонд уже был мертв, и все истории из его подвигов тем самым становились легендой.
Впрочем, новая звезда закатилась, не прошло и полгода: способного юношу однажды разыскал странный незнакомец, судя по походке, не слишком уверенно стоящий на ногах. Он напомнил об убитом, вызвал убийцу на поединок… и каким-то непонятным способом (ну то есть – никто из присутствующих и понять не успел, как именно) сам убил его. Подарив ему столь же мгновенную смерть, как и он – Ламонду.
И спросил, оглядев присутствующих: «Надеюсь, вопросов больше нет?»
Один вопрос все же нашелся – у другого, видимо, чуть менее способного юноши, приятеля теперь-уже-покойного. Видимо, любителя слушать старые байки. Хотя и его брали сомнения, потому и спросил: «Прошу простить, а вы… не тот самый Лаэрт Датчанин?»
«Я? – удивился убивший. – Лаэрт погиб несколько лет назад. В Дании. От отравленного оружия. А я…»
Юноша ждал услышать не то «А я его отец/ его брат», не то вовсе «А я его как раз и убил», - но тот закончил совершенно иначе:
«…а я – пока еще нет». И, сказав это, пошел прочь. Вопросов к нему в самом деле больше не было.

А что же сказать о супруге – а теперь вдове – о госпоже Де-Ла-Монд? Разве только, что была она опечалена, хоть и не убита горем. Может быть, потому, что супруг ей нравился, но вряд ли был именно горячо любим. Впрочем, она была бы совершенно не против и дальше жить рядом с этим сильным и веселым человеком так, как сказано было при венчании – «пока смерть не разлучит нас». Но раз этот час уже пришел, а она еще молода, неплохо теперь оглянуться в поисках кого-то иного, не менее веселого и сильного, и двое таких даже были уже у нее на примете…

Он пришел к ней, чтобы рассказать о совершенной мести. Даже клинок достал из ножен – «да, вот этим самым клинком», - а впрочем, дальше так и не убрал обратно, по привычке опираться на него. «А теперь я хочу, на правах его друга…»
А женщина смотрела на него с испугом, она и раньше побаивалась его, совсем непохожего на мужа (Ламонд говорил – раньше он, мол, был иным; но его, похоже, устраивало даже это, - при условии, что друг был жив и в здравом уме). Что, если он предложит ей теперь брак – он, нынешний владелец замка Де-Ла-Монд, - зачем ей такое и что ответить?
Но он только указал клинком на ее сына, игравшего в углу комнаты: «Отдай его мне. Я воспитаю его».
Странно, ребенок обернулся, но вовсе не испугался оружия – он заворожено смотрел на блестки света на клинке.
«Отдай. Монах обещал мне десять лет жизни – или пятнадцать, если повезет. Я сумел отомстить, - а значит, мне, должно быть, и правда везет? Через десять лет ему будет… тринадцать, так? Этого вполне достаточно, поверь мне».
В тринадцать он и сам остался наполовину сиротой – точней, остался тот, кем он был прежде. Но об этом он не говорит вслух – то ли почитая излишней информацией, которую не стоит произносить (как и очень многое из того, что без труда сказалось бы раньше), то ли – не будучи до конца уверен, какое же отношение это имеет к нему нынешнему…
И госпожа пока еще Де-Ла-Монд согласилась, кивнула, размышляя о том, что поиски нового супруга это, пожалуй, лишь облегчит…
И стало так.

Но все дальнейшее – это все-таки уже другая история. Как и то, чем же в итоге обогатил этот обитатель полуразваленного замка мифологию и демонологию в умах окрестных крестьян. Многим – хоть трактат пиши! Кажется, самая невинная сплетня повествовала вначале, что вместо вина хозяин замка пьет на ночь маковую настойку, - но последующие столетия подставляли туда все более экзотические жидкости, не минуя и кровь христианских младенцев…

Но это не так уж и важно. Сейчас, в этот миг истории, важно другое. Можно застыть в этом мгновении и увидеть:
…вот замок, вот его хозяин, вот стол перед ним с надписью под лаком, с подписью «L.L.L.» - и мальчик за столом, напротив него…
…вот бредет и плывет по дорогам Дании и Норвегии, проповедуя Истину, брат Лаврентиус, которого давным-давно никто не называл фра Лоренцо…
…вот много южнее, почтим в его родных краях, спешит по дороге вечный школяр, избравший себе имя в честь древнего поэта, – «римлянин» в Дании, «прогульшик» в Виттенберге (свой эксперимент интереснее чужой лекции!), а теперь вот – датчанин в землях Вечного Рима. Спешит, чтобы успеть до заката к монастырю, где обещан ему не только ночлег, но и новый трактат, присланный каким-то здешним уроженцем, и откуда бы вы думали – из Дании!...

Все они связаны одной историей, но никогда, ни разу не встречались все вместе, и встретятся теперь – не ближе, чем за гранью жизни, где каждому из них есть кого встретить среди уже ушедших. И тогда, если в Вечности может явиться какое-то подобие стола, наверное, каждый из них, пришедших раньше или позже, согласился бы подписаться под тем изречением: «Жизнь стоит того, чтобы ее прожить».

А стол по эту сторону жизни, говорят, так и не сгинул, сохранил надпись, меняет хозяев с течением лет, и поговаривают даже, что выбирает он себе хозяина скорее сам – именно того, кому, может быть, нужно именно теперь прочесть эти слова, - как некогда Лаэрту Датчанину…

19-20.08.2011

P.S. Ну и натурально, Ламонд - это таки из Шекспира. Хоть в НАШУ постановку и не влез. Это его цитирует Клвадий Лаэрту:

"...Он знает вас, сказал,
И с похвалой большою отзывался
О вашем фехтовальном мастерстве,
Особенно о бое на рапирах,
Где вам, как уверял он, равных нет."

О том, что он нормандец, и о его подвигах тоже немного там сказано.

А вот стол - не знаю, откуда. Из ноосферы, наверное....


UPD-P.S. А кто забредет в комменты, тот увидит небольшой текст-в-тему от Фреда!
UPD-2: И стихи Любелии там тоже теперь есть!
Tags: ассоциативное поле
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 34 comments