?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Бывают и такие сны...

....ну вот, ЖЖ-читатели убедили, что примечаний не испугаются, а вот, так сказать, и они... вместе с прилагаемым текстом;-) В общем, да, учитывая его не очень крупный размер - ОНИ в конце.
По содержанию: декабристы, мистика и даже немного типологии. Сны и встреча, которая-могла-бы-быть.
Было подарено Одной Змее на ДР.


Сны дракона

(Петровский Завод за Байкалом, 1835 г.)

…Устал. Только дверь за гостем закрылась – провалился в сон, и уже по тому, как проваливался понял, каков этот сон будет. Плавали, знаем. То есть – летали.
Тогда, в первый раз, когда резко качнулась под ногами и ушла вниз земля, в груди плеснул ледяной ужас – потому что померещилось другое. Но хватило нескольких мгновений – чтобы понять: ты все еще что-то видишь, и земля, под каким-то причудливым углом наклоненная от тебя, все дальше и дальше… Он еще успел поймать мысль, как бы мимо шедшую: «Облака прошибу», - и тут земля выровнялась и поплыла назад, как дорога за окном кибитки. А потом он понял, что это он выровнялся. И летит – ровнехонько на запад…
Когда рассказывал потом что-то из этих снов, посмеивался и говорил (то есть, когда уже мог говорить, хоть шепотом, и смеяться было не так больно): «Это меня бабка здешняя спортила. Превратила в китайского Змея-Горыныча. Только днем обратно и оборачиваюсь…»(*1)
Про китайского змея, впрочем, слыхал он не от бабки (вопрос о пользе и вреде от каковой так и остался непроясненным), а от одного разговорчивого караульного, который от сочувствия начал болящему здешние сказки рассказывать. Впрочем, описание твари вспоминалось Александру составленным из таких странностей, что он не мог поручиться, не прибредилось ли что потом по дороге: голова верблюда (сам по себе тот еще зверь, довелось увидеть раз из окна кибитки, где-то под Омском), рога лося, шея змеи, глаза как у черта, лапы тигра… Вот ведь должен еще хвост быть какой-то, но этого он напрочь не помнил. И, кажется, что-то от коровы. Рога уже заняты, верно? Ну, не хвост же!..(*2)
И вот этаким змеем – а кто еще мог нестись где-то вровень с облаками и быстрей любого из них? – он и улетал из котловины Петровского обратно, в Россию. (Вроде бы и здесь не Китай, верно? А все говорят – именно так. Отдельная страна – Сибирь…)
Впрочем, ни разу не доводилось ему еще пережить весь полет, и даже – хотя бы до Уральских гор. Иногда успевало показаться внизу не только море, но и какая-то большая петляющая река, с Волгу, кабы не больше, - и тогда, а то и раньше вокруг сгущался туман… который расходился уже там, куда и вел его сон.
Может быть, оттого, что путь пролегал не только в дальние земли, но и в давние времена? Он и в них проваливался, и вновь переживал что-то, уже бывшее. И той, былой жизнью, теми временами, когда он еще точно – жил, он словно добирал себе что-то, невозможное в нынешнем существовании. Или – кого-то, недоступного за долгими верстами… или вовсе. Не посчитаешь ведь верстами направление вверх, а там уже собралось неплохое общество

В этот раз он снова очутился в Петербурге, на берегу Фонтанки, время года было примерно то же – падал мокроватый снег, только сам он был куда младше, чем на самом деле… Впрочем, через несколько мгновений он забыл, что может быть иначе, чем теперь.
А еще точнее – там, на набережной, он тоже, на свой манер, был младше, чем на самом деле…(*3)

(Санкт-Петербург, зима 1812-1813 гг.)

..стоял, как дурак, и смотрел вниз, на снег. Луна на небо выкатилась огромная, яркая, зимняя, тучи были какие-то несерьезные – как не в Петербурге! - сейчас они и вовсе шли сбоку от нее, так что видно было прекрасно. Река, конечно, замерзла, но здесь кто-то устроил прорубь, которая еще не затянулась, и теперь на темную воду летели снежинки. Да на него самого, небось, уж налетело, пока стоит, а ведь собирался – что? – гулять. А стоит, как будто потерялся, будто не сам, как заранее собирался, вышел – побродить и вернуться, а словно мелкий несмышленыш, который убежал наудачу домой к маме, да и забыл, куда идти…
Скривил улыбку – у него-то всяко было бы не так: домой бежать далековато, а к маме – да, наверное, будь ему надо, он бы и дорогу нашел(*4), только… к черту, к черту, не об этом! К черту лишние мысли, он от них, может быть, и уходил последнее время так часто побродить... Понятное дело, что ученику Иезуитского благородного пансиона не пристало ночью одному шататься по городу, да и в любое время суток выходить за ворота без надзора отцов… Но что поделаешь, если – нужно? Уроки на завтра сделаны. Выспаться он еще успеет…Заветного шкалика для сторожа в этот раз не было, а вот карманные деньги (от Долгоруких, конечно же) пока еще были – очень кстати…
Когда он уходил побродить первые разы, то задумывался, хоть и мимолетно: что сказать, если кто-нибудь остановит и спросит, куда это благородный юноша без присмотра идет в такой час? Решил тогда, что как спросят – так и придумает… И сам удивлялся немного, что придумывать до сих пор не пришлось. Прохожие на улицах вполне встречались, но… Он и сам не знал, не замечали они его вовсе или просто не видели во встреченном ничего странного. Главное – это работало. Он не хотел быть замечен – и не был.
Впрочем, от некоторых мер предосторожности такое положение никак не избавляло. Он как раз уговаривал себя, что сейчас оторвется от неладной проруби и пойдет дальше, но обернулся на шум – здрасьте, пожалуйста! – никуда он пока не пойдет, если только не к Замку обратно (а замок по темноте… нет не хочется что-то). А в другую сторону – пока никак: к следующему дому как раз подъезжает экипаж. Нет, можно опять понадеяться на свою удачу и попытаться проскользнуть, пока все заняты тем, чтобы выбраться…. Да не в том дело. Можно ведь и посмотреть на них. Это, собственно, и было одним из занятий на его одиноких прогулках.
Зачем? Ну, просто так. Поглядеть, что за люди. А если так долго смотреть, то, может, и насмотрит он все-таки, что это за город – Петербург? Пока, хотя учебе его шел второй год, Алексаша так и не разобрался, нравится ему этот город или нет. Ответ рассыпался на отдельные кусочки. Читать римскую историю – нравится, бузить с товарищами – тоже неплохо, если компания хорошая подберется, и отцы не застукают… Сидеть за воскресным обедом у Долгоруких – тем более неплохо ( ах, Варинька!..), а о других визитах – не теперь… Но хорошо ли просто в Петербурге? Да пес его знает! Он его и видал-то не особо.
...впрочем, сбегал он не потому, чтобы хотел посмотреть город. Просто так и осталось непонятным после Москвы, после дома: как это «нельзя выйти» – если вот она, дверь, значит – можно!
Но сейчас нужно было ровно одно – быстро перебежать и распластаться по воротному столбу у соседнего дома. Прекрасно. И ему все видно под зимней луной, и его никому не видно – мало ли какая там тварь на соседних воротах приделана – может, для красоты?

Экипаж был большой, значит – семейный. Тем лучше, интереснее – не какой-нибудь холостой щеголь от дамы сердца приехал! А явились они домой так, что для здешних балов еще рано, значит – от родни… Но все равно же – всей семьей ведь ездили? И, может, там пять дочек-красавиц на выданье сидят…

Но первым их экипажа выбрался юноша, Алексаше чуть ли не ровесник, и по росту почти таков же, только в плечах поуже... Да нет, верно, старше годом-двумя – да, как раз теми годами, которые теперь, в этот год, значат много! – словом, как ты ни укутайся по зиме, а по осанке было видно – военный. Пока шел, казался не слишком складным (как будто недавно пошел в рост и еще не привык), но вот отошел немного, встал, приосанился, и сразу видно: как он, похоже, сам себе – красив и нравится, а ежели сам в этом так уверен, то глядишь, и девушки поверят… жаль, что на темной набережной их как-то нету ни одной! А он все равно стоит и красуется, разве что усы не подкручивает… да, впрочем, там еще, кажется, не столько отросло, чтобы подкрутить!..
А из экипажа тем временем спустился второй брат. Сошел он как-то не очень ловко, и потому Алексаша, задумавшийся о военных, тут же насторожился – может, тоже военный, да еще и раненый? Да нет, обознался, похоже, армейского ничего в нем не было, да и шел почти ровно… Небось, ногу отсидел, пока ехали. Юноша подошел к брату (этот, второй, кажется, будет чуть постарше)… Лица его от ворот видно толком не было, зато хорошо разгляделось другое – как, едва подойдя, он что-то сказал брату на ухо, от чего красавчик мгновенно скис.
«Ай, молодец! Язва!» - порадовался Алексаша, понимая, что второй брат ему чем-то даже больше нравится.
Ну что, теперь должны показаться родители этих молодцов… Или тетушки-дядюшки, если они здесь тоже, как и сам он – приезжие.
А, нет, это вот точно – родитель… Спустившийся следующим немолодой мужчина чем-то неуловимо напоминал обоих сыновей – хотя тоже совершенно точно не был военным. Тоже некрупный, видно, худощавый, - и видно, что не очень-то ему удобно во внушительной шубе, которая шире его чуть не вдвое – где только такую нашел?
Ну-ка, на ком их батюшка женат окажется? Может, такая же невысокая, только круглолицая и улыбчивая? О, нет…
Мужчина, протянул, подавая, руку, и из экипажа выбралась Дама.
Иначе, чем с большой буквы, Алексаша ее назвать не мог, даже себе и для себя. Снова не удавалось толком углядеть лицо, только рост (выше мужниного!) и осанку, и – этого хватало, надо сказать! Она уже сошла, а супруг ее так и замер на несколько мгновений, держа ее за руку, глядя на нее снизу вверх… Казалось, что если бы сейчас по улице прошел кто-нибудь, не пытающийся скрыться от чужого взора, он повел бы Ее к прохожему, и с самым искренним восторгом произнес: «Вообразите себе – Это Моя Жена!»
За отсутствием прохожего Алексаша ожидал, что сейчас супруги – так же под руку – двинутся к дверям, но они так и остались по разные стороны от дверцы экипажа, словно атланты у парадного крыльца.
Тоже кого-то ждут? Ну, теперь уж точно девицу-красавицу! Вон и братья носы в ту же сторону вытянули…

А вот и не угадал. Потому что сначала из кареты появилось не «кто», а «что» - костыли. Ах вот, - кольнуло сердце, - вот почему подумалось про раненого военного!.. Да, еще не увидев того, кто выбрался следом, Алексаша едва не поклясться был готов, что тот, скажем, не с лестницы с нетрезвых глаз падал…
Впрочем, сначала он не увидел толком никого нового – родители засуетились, помогая ему выйти и заслоняя его от взгляда тайного зрителя. Это заняло какое-то время, за которое успеешь как раз смекнуть – да, если с ногами непорядок, то выбраться с довольно высокой ступеньки будет непросто…
Когда они снова расступились, почти так же, как прежде, замерли справа и слева, Алексаша смог наконец рассмотреть того, кто стоял между ними. Мальчик…. Да нет, поправил он сам себя – юноша, мальчики не ходят на войну (а большие мальчики еще и чувствуют себя при этом порядочными дураками)… так вот, юноша, просто, кажется, самый худой в этом семействе, - и невысокий, как отец… Как-то он видимо, неудачно все-таки спустился – или попытался пойти дальше? Словом, замер на половине движения, резко закинул голову и как-то сжался… Тут вокруг него снова случилась суета, скрывшая от взгляда, - и Алексаша успел коротко глянуть на братьев. Красавчик смотрел чуть в сторону и сам переступал с ноги на ногу – мороз не тот, чтобы замерзнуть (даже если не рядишься в шубу), - видно, как-то ему хотелось не смотреть и уйти… А второй, Язва, наоборот, пристально смотрел в сторону родителей и брата. Не ждал… просто смотрел. Явно понимая – такое дело, скоро и просто не разберешься.
Алексаша перевел взгляд вслед за ним… и поразился перемене, которую увидел. Он ведь хорошо разглядел – в свете луны и прозрачном зимнем воздухе, - как совсем недавно выглядел этот брат, - так, как человек, которому вдруг стало очень больно. И теперь, буквально через несколько мгновений боли этой – по крайней мере, на его лице, - не было ни следа. Он даже улыбался родителям и, похоже, сам успокаивал их – слов не слышно, но их легко угадать: что все уже не страшно, прошло, уже не стоит беспокоиться… Но главным были не слова, а свет. Да, сверху светила луна, и все хоть сколько-нибудь гладкое и блестящее отражало ее бликами – но человек-то не столб ограды и не стеклянное окно! …А он, кажется, и не отраженным, а собственным светом светился, - неярко, но ясно, - и совсем не странно, если только не помнить, что это вроде бы невозможно людям… Впрочем, Алексаша знал, что всякое бывает. И свет этот притягивал, в него хотелось всматриваться сколь угодно долго… А юноша, отвлекшись от родителей, поднял взгляд куда-то выше – и тогда показалось, что свет стал еще ярче, он сейчас, не ровен час, все зальет и куда тут луне…
…тогда он догадался чуть отвести глаза – по направлению его взгляда.
Ах вот, где она, девица-красавица… Точнее, Алексаша почему-то был уверен, что это именно она, хотя когда ему самому было года два, он тоже (судя по медальону, что теперь у матушки) был наряжен в почти такое же платье… такое, в каком в окне второго этажа, видимо, в свете лампы, явно рисовалась детская фигура – наверное, на руках у няньки? И ребенок не просто стоял у стекла, не понимая, зачем это его сюда поставили, - нет, она смотрела вниз, на приехавших, на свою семью, и старалась, утыкаясь в стекло, одновременно помахать им рукой…(*5) Он даже, кажется, знал, кому – прежде всего, прежде родителей… а впрочем, как же еще, когда на тебя смотрят с таким невыразимым светом во взгляде?
..вот и он тоже – смотрел, все не мог наглядеться… Смешно сказать – не на брата и не на сестру, а казалось – на сам этот взгляд, зримой светлой нитью протянутый в ночном воздухе… Смотрел и смотрел, пока нить не истаяла и он, отведя глаза, понял, что между домом и опустевшим экипажем больше нет никого из этого семейства… О котором он, собственно, не знает, если говорить словами, мало, почти ничего…
.…вот только одно он знает точно: одним в этой семье очень повезло с сыном, а другим - со старшим братом – ну да, старшим, а как иначе, хоть и ростом не вышел, - если он воевал, а другие двое – нет?..

…а вот этого ему, наверное, вовсе не стоило сейчас думать – про старшего брата и войну. Потому что теперь, один посреди темной набережной, он резко и со всей определенностью вспомнил, почему он теперь здесь, зачем бродит последние дни по ночному городу, словно пытаясь что-то найти… или от чего-то убежать.
Вспомнил и стиснул ограду, у которой стоял, стараясь не заплакать.

…как внезапно и без внятной причины прислала за ним вдруг извозчика к пансиону матушка – и он удивился, что отцы отпустили его без всяких оговорок, хотя свои положенные «раз в две недели» он исправно расходовал (со всем удовольствием!) на посещение Долгоруких(*6)…
…как матушка была сверх обычного ласкова и даже слезлива, по известной ее привычке – ласкаясь к сыну и ничего объясняя, разве что жалуясь как-то невнятно на то, что она «несчастная женщина» (это, впрочем, вовсе не было чем-то новым)… За отсутствием другой явной причины Алексаша заподозрил, что Анна Андреевна обновила запасы аладьиской брусничной наливки. Принюхался – так, похоже, и есть. Что ж, женщине много пить не стоит, надо будет, уходя, избавить ее буфет от шкалика или двух – хотя два вряд ли унесешь незаметно (жаль, сторож пансиона, кажется, уважает этот напиток)…
А потом из стола было добыто неладное письмо.
И снова – не отдано, нет – положено на стол, а Анна Андреевна придерживает рукой и выразительно смотрит в другую сторону. Сын не выдержал – спросил грубовато:
- Так мне посмотреть?
И когда Анна Андреевна, все так же не оборачиваясь, протянула лист сыну, добавил:
- Это из дома?
Ответа не последовало – только более настойчивый жест.
Он еще ничего не успел толком прочесть – увидел только «Зендиково»(*7) и дату – а буквы уже запрыгали перед глазами – и еще показалось, что и сам почерк тетушки какой-то неожиданно неровный, прыгающий, - да полно, будет ли она так писать?...

«…милостивая государыня Анна Андреевна…

…с печалью сообщить, что никаких новостей о милом нашем Николаше не имели мы с тех самых пор, как узнали мы о доблести его в сражении и о его же ранении… и так как время прошло уже весьма долгое, то боюсь, следует нам опасаться…»(*8)

А дальше он просто не смог читать.
Дальше, к концу, кажется, было напротив – не могло не быть! – что-то про надежду за отсутствием верных вестей… Но это было уже не для него. Он не мог надеяться, и даже опасаться не мог – он знал. Вот сейчас, с этих мгновений.
Нужно было закричать, - но все слова и звуки застряли в горле, а когда вырвались – он и не понял, было ли это похоже на человеческие слова. Да и не нужно было понимать – потому что он выкрикнул, швыряя письмо, матери какую-то несусветную, несообразную грубость, бросился к двери, и, распахнув ее рывком, понесся к выходу – к лестнице, вниз, вниз… И тем же безумным голосом крикнул извозчику, чтобы тот гнал обратно – и вовсе ничего не заметил из обратной дороги.
…потому что брата, Николая, нет больше в живых, - он знал это точно, и не мог ничего изменить, и знал также, что уже давно не мог: письмо было не слишком новое, и опасения в которых осмеливалась признаться тетушка, тоже ее наверняка терзали не один день… И дни шли, складывались в недели и месяцы, и за них он успел забеспокоиться о семье, потому узнать, что они, выехав на лето в каширскую деревню, так остались в ней… Дни шли, русская армия шла на запад, объявлялись победы - и в католическом храме святой Екатерины каждой победе пели Te Deum, - и ты, католик, не католик, стой и слушай, о твоем царе и твоей армии поют… А его уже не было и не будет больше…

Наверное, матушка все-таки что-то наплела отцам-иезуитам, накропала записку. Потому что, когда они подъехали, извозчика (поднявшего, судя по шуму за спиной, резонный вопрос, кто ему теперь заплатит) тут же принялись урезонивать, и патер Антон Чиж, в столь неранний час оказавшийся прямо у входа, не отругал ученика за попытку пронестись мимо, а, поймав за руку, участливо спросил, не позвать ли доктора…
И на мгновение захотелось броситься к нему и у него на плече расплакаться – да, у него, не у матушки – в конце концов, патер Чиж(*9) никогда не вызывал и десятой доли того раздражения, какое могла – она…
Но мгновение спустя он уже разозлился на себя за это желание, буркнул, что ничего не надо и он пойдет спать – и буквально спасся бегством в спальню, где уснул удивительно быстро – наверное, от бессильной обиды на весь мир.
А утром услышал эхом в голове словно сказанное кем-то ночью: «Теперь ты – старший», - и не хотел думать, кем. И пытался – соответствовать. А еще – не оставить себе времени на то, чтобы снова оказываться одному посреди мира, где больше нет Николая. (Все прозвища и уменьшительные враз осыпались, он даже про себя мог называть брата только так, как – кажется, совсем недавно! – хвастался о нем товарищам: «У меня есть брат Николай, он воюет, представляете- в них стреляли, а он на врагов бросился и отобрал у них пушку… да не один, с ротой, но повел-то – он!»…
Наверное, так – полным именем – говорят взрослые и старшие. Наверное. Только от этого не легче).
Один словом, учебой он забил себе голову еще больше (не думал, что такое возможно), шалости с компанией товарищей делались еще более изощренные…
А время, не занятое сном, все равно оставалось, и тогда он уходил бродить по городу.

…чтобы опять найти себя и свое, вот ведь как.
И не со злостью, нет, не с завистью даже, - с какой-то горькой радостью за других думать, что им повезло – Красавчику, Язве и красавице двух лет от роду, - им повезло, их брат тоже воевал, тоже – наверняка! – сделал что-то смелое, и тоже был ранен… И всего-то одно отличие – остался жив. Нет, это не зависть, ведь завидовать – это мечтать поменяться с ними, а он даже пожелать не мог всем им – оказаться вдруг без брата, или даже – в тревоге и неизвестности за него, в долгой тревоге, из которой все яснее проступает страшная правда…
Нет, он просто думал: и у меня бы тоже мог быть… А потом, в каких-то последующих мыслях, увиденное вдруг повернулось к нему иной стороной. Теперь ты – старший – и когда-то просто горькая мысль отбросила другую тень: и он – старший. А значит, все просто: нужно постараться стать таким же, нужно – светиться так, чтобы к тебе тянулись другие…

Я хочу быть таким, как ты – эти слова точно были сказаны им самому себе на набережной Фонтанки (только уже в другой вечер). Но тогда, конечно, не было сказано: Я хочу идти за тобой, - как пожелать такое, если и человека вовсе не знаешь?...
Это было сказано позже, в другом месте… Но было и третье, то, что он так никогда и не решился сказать вслух: Будь моим братом.

(Петровский Завод, 1835 г.)

Обратной дороги из таких путешествий Александр не помнил вовсе. Они всегда дарили спокойное пробуждение, как после хорошего, глубокого сна… Одна беда – заканчивались эти «путешествия к западу» часто среди ночи, а заснуть вновь не всегда удавалось. Впрочем, время до рассвета обыкновенно уходило на размышления об увиденном.
Такие сны никогда не показывали вымысел, не искажали причудливыми дополнениями реальность… Нет, каждый из них приносил эпизод из прошлого, тогда, может быть, и не казавшийся особо важным, - и давали рассмотреть внимательнее.
Он ведь в самом деле стоял тогда на ночной набережной, вглядывался в приехавшее семейство… Но что-то не углядел ясно, скорее угадывал, что-то и вовсе додумывал сам… А теперь увидел ясно – все то же и еще более.
Ведь люди в таких снах, будь они хоть в самой могучей шубе, представлялись словно прозрачнее. Когда он рассказывал (совсем о другом сне и другой встрече) – его еще спросили: что же это, скажем, - дама под платьем видна будет?
Он смеялся и сам – и вспоминал, как Варенька Долгорукая в самом деле рассказывала свой сон, где она оказалась посреди бала в одной полупрозрачной рубашке – Алексаша тогда не утерпел и откомментировал, что не отказался бы посмотреть этот сон тоже... получил по щеке нежной рукой – и опять же вслух порадовался, что дама не может вызвать на дуэль…
Смех смехом, - а люди просто являлись в этих снах более различимыми – отчетливее читались на лице чувства, намерения, едва ли не мысли… Он бы и на Вареньку не отказался теперь посмотреть так же. Да теперь – и никак иначе, и не в Сибири дело…
Потянулся в темноте к столику рядом с кроватью, нащупал письмо, - да, здесь, а смотреть и не нужно, он выучил текст почти наизусть.
«…Увы, совершенно верно, что доброй княгини Варвары нет больше в мире; я знаю, что новость о ее смерти причинит тебе боль, поэтому я тебе о ней ничего не говорила…» - писала сестра. Она так и привыкла – утаивать каждую скорбную новость, пока возможно – с тех самых пор. (*10)
Так что, может быть, и ее он когда-нибудь увидит вновь, отправившись на запад, - ведь сны чаще всего возвращали встречи с теми, кого теперь никак иначе и невозможно было увидеть – вдвойне, втройне невозможно…
Только – передумывать увиденное.
Знал ли он тогда – нет, позже, когда встретил лучшего друга своей жизни – знал ли он, что за несколько лет до того видел именно его, да еще и со всем семейством? Кажется, задумывался, прикидывал, слушая его рассказы о войне… но никогда не знал наверняка. Да и не задумывался слишком пристально – было слишком много другого, казавшегося более важным.
Ну что же, узнал – теперь. И не скажешь «слишком поздно»: разве не сокровище, когда тебе не дано новых встреч, то, что старых будет на одну больше?

Заснуть в самом деле так и не удалось, и если в темноте хватало мыслей, то едва посветлело, его неудержимо потянуло что-нибудь сделать, оставить себе какой-нибудь след увиденного сна. Не записать, нет… А, вот же: карандаш, лист бумаги, не нужная больше – слава Богу! – грифельная доска… Но рисовать кого-то из увиденных было бы так же больно, как говорить о Николае – тогда.
И поначалу, кажется, просто водя карандашом в задумчивости по листу, Александр вдруг обнаружил, что, похоже, набрасывает вид Петровского завода в целом… Ну что же, значит, общая страсть к пейзажа и прочим видам добралась и до него… Одна беда – вид этот был явно сверху вниз. Так, как пролетало оно внизу, под крылом китайского змея; хотя именно китайскому, кажется, крыльев и не положено, так летает, - все-то у них, у китайцев, не как у людей, правильно ты мне…
Мысль он оборвал, и даже грифель ухитрился не сломать. Стиснул зубы, посидел немного с закрытыми глазами – и продолжил.

…Волконский пришел, как и обещал – «договорить вчерашнее». Он привык появляться здесь, не смущался Александровой слабости и не путал его усталость с обидой и невниманием… а еще, кажется, нередко просто не торопился домой. Особенно теперь, когда в остроге более не жил, просто – в Петровском заводе(*11). Кажется, Горбачевский придумал этим встречам ехидное название «князья языками зацепились», а… как бы ни звал. Потому что хорошо человеку быть не одному – так ведь сказано? И сказано верно: ему так возможно – быть. Да и Горбачевскому, прямо скажем, никто сюда дорогу не загораживает…
Серж приметил рисунок, но сразу, похоже, не разобрал, чем бы это можно быть. Наклонился, сощурился, хотя близорук не был:
- Что это, Александр?
- А, это…
Да, в этой глупости остается только сознаться – да и сознаться не тяжело, если не уточнять остальное.
Тоже сощурился и сказал, глядя чуть искоса:
- Петровский наш. Только сверху. Я его видел, когда выше пролетал…
Волконский еще раз взглянул на рисунок – и повернулся к окну, словно пытаясь сравнить два вида. Подумал еще, что уже не раз замечал: то, что Александр до сих пор мог говорить только тихо (но мог, вот счастье!), едва ли не шепотом, придавало сказанному часто оттенок сообщенного по секрету. На сей раз, судя по улыбке – веселого и немного безумного секрета.
- Ты только не улетай… совсем.
«Пока» - не сказано.
Хотел пошутить, а голос подвел – дрогнул.
Александр поднял взгляд от рисунка, который так и продолжал набрасывать, и сообщил еще одну тайну:
- Я постараюсь.
«Пока».

…вот и славно, это ведь много – обещание, что еще можно сделать – здесь? Он ведь тоже ничего не может сделать с тем, что иными ночами его путь пролегает на запад бешеным бегом дикого зверя, и лес мелькает, уносясь назад, слившись в единую стену, как не бывает даже на самой бешеной тройке… И безумно быстро вырастает впереди Урал, а над всей землей за ним стоит ночь, но далеко впереди, под крылом этой ночи он видит: то полк, идущий по снежному полю, то одинокого человека, запертого в нетопленном доме, которого отчаянно знобит, - и огромный волк срывается с вершин Урала навстречу увиденному в бесконечном прыжке…. Чтобы упасть в черную бездну и очнуться снова здесь. Потому что – что у них есть, кроме этого здесь?
Да вот – прошлое и сны о нем. А это лучше, чем ничего.

…03.09.13.

Примечания

(*1) Итак, наш герой, декабрист Александр Барятинский. На 1835 год – даже не в самый худший период своей жизни. УЖЕ.
На каторге, чуть ли не в самом начале, А.Б. заболел горловой чахоткой (по современной медицинской классификации – туберкулез горла), году так в 1832 был определенно сочтен за не жильца… Умереть не умер, но дальнейший образ жизни и круг занятий болезнь немало определила. (В частности, некоторое (долгое) время он не мог говорить в принципе, отсюда взялась упомянутая ниже грифельная доска).
Относительно «бабки». Некто Прыжов, сосланный в те же края уже во второй половине 19 века, собирал всякие местные сведения (в общем, слухи и сплетни) о декабристах. В частности, записал: «Лечил его Вольф, и не вылечил, вылечила будто бы какая-то старуха». Однако средняя достоверность петрово-заводской сплетни – ниже 100%, Вольф – очень хороший врач, а вообще вопрос «почему клиент не умер» - дело темное и не факт, что на раз рационально решаемое…

(*2) За приметы китайского дракона спасибо Википедии. А от коровы у него – уши! Да, и крылья ему (о чем – ниже) не нужны, летает он за счет какой-то шишки на лбу.

(*3) По неизвестной причине фактический возраст нашего героя на два года больше того, который упоминают документы и даже он сам (1797 г.р. вместо 1799). Причина неизвестна, и в те времена чаще встречалось, когда юноши прибавляли себе год-два при вступлении в армию.
Авторское предположение – что впервые такой фокус был сделан при отдаче А.Б. в иезуитский пансион, куда принимали до 12 лет, а он в возрасте, уже очень близком к 12ти, еще, похоже, преспокойно живет с семьей в Москве.

(*4) Мать Александра, Анна Андреевна, урожденная Аладьина, ушла из семьи в 1805 г. (оставив мужа и троих детей и забрав младшую дочь) и с тех пор проживала в основном в Петербурге. Характером, судя по переписке родственников, обладала неуживчивым и скандальным. Предположение о пристрастии к спиртному (озвученное ниже) возникло после чтения немногих сохранившихся документов ее авторства (хотя прямых указаний там нет).
Воспитанием оставшихся детей, судя по всему, с тех пор в немалой степени занималась одна из их незамужних тетушек, Аграфена. (И как раз она называет в письмах племянника Алексашей).

(*5) Предполагается, что герой наблюдает прибытие домой семейства Пестелей: родители, три сына и дочь (в семействе на тот момент есть еще четвертый сын, Александр - младше остальных братьев, но старше сестры. Видимо, его в гости тоже не взяли;-)).
В порядке появления в тексте:

Владимир (Воло, 1795 г.р.) - на тот момент учащийся в Пажеском корпусе, и Борис (1794 г.р.). Характер братьев в сравнении довольно неплохо очерчивает следующая цитата из письма, написанного их отцом года на два позже:
«Борис повсюду любезен и нахален, и кажется, что нравится. Воло танцует и элегантно одевается, и тоже нравится». (И.Б. Пестель – П.И. Пестелю, 7 ноября 1814 г., перевод этой переписки здесь и далее – С. Зоновой)
Борису не светили ни танцы, ни военная служба, т.к. он еще в детстве (из-за какой-то болезни, похоже) лишился одной ноги. Так что пришлось заняться гражданской службой… и развитием своеобразного, язвительного и независимого характера – надо сказать, то и другое было вполне успешно.

Родители: Иван Борисович Пестель, был московским почт-директором в третьем поколении (да! Почтой России (ТМ) мы во многом обязаны именно этому семейству!), но к моменту нашей истории уже несколько лет – сибирский генерал-губернатор, которого, впрочем, уже несколько лет другие служебные хитросплетения из Петербурга не выпускают… (что ему же потом же и будет поставлено в вину… потом, всё потом).
Елизавета Ивановна., урожденная фон Крок, мужу своему двоюродная сестра (Они лютеране, им можно. Надо сказать, на чем близкородственный брак в смысле детей вредно не сказался, так это на умственных способностях. Только положительно!). Прекрасно рисовала, музицировала, - и вообще была женщиной умной и совершенно замечательной.

Павел (1793 г.р.) – будущий глава Южного общества и прочая, и прочая (а также – ближайший друг Александра Барятинского, они познакомятся зимой 1820 г.), а пока – закончил все тот же Пажеский корпус первым учеником, весной 1812 г. выехал в армию, был ранен в Бородинском сражении, у семьи долго не было вестей, жив ли он… Дома оказался только под конец года. Лечился дома до мая, уехал в армию недолечившись, и с последствиями (т.е. с открытой раной) «развлекался» всю заграничную компанию и еще пару лет.

Софья, которой действительно два с небольшим года. Судя по родительским письмам Павлу 1812го года, она прекрасно помнила самого старшего брата во время нескольких месяцев его отсутствия и часто спрашивала про «большого Пашу».

В целом сцена возвращения навеяна фразой из письма Елизаветы Ивановны Павлу год с небольшим спустя: : «…в прошлом году Воло был героем бала, а вы - героем Бородина: вы были на костылях, но с нами…» (письмо от 28 декабря 1813 г.)

(*6) Семейство Василия Васильевича Долгорукого, по матери – родственника Барятинских. Известно, что Александр жил у них на каникулах (и некоторое время по окончании пансиона). А возможно, и в другие времена года: супруге В.В. Долгорукого, Варваре, Александр посвятил по крайней мере 2 поздравительных стихотворения, в т.ч. на именины в 1813 году (ей исполнилось 20 лет), а именины Варвары – в конце года.
Когда Александр оказался на каторге и в ссылке, Долгорукие неоднократно помогали ему.

(*7) Зендиково – имение Барятинских около Каширы. Там был довольно большой дом (сейчас сохранившийся в живописных руинах). Поскольку в Москве после пожара они появляются чуть не в 1814 году, очень вероятно, что прожить все это время они могли именно там.

(*8) Сугубо гипотетические выкладки о военной карьере Николая Барятинского – авторский вымысел на основе упоминаний в 1812 г. каких-то неотождествимых Барятинских (по крайней мере двух) в младших офицерских чинах (т.е. молодых).
Достоверно известно одно – у Александра был старший брат Николай, 1793 г.р. (ровесник Павла Пестеля). В 1808 году еще точно был… а в 1813 – уже точно не был. Быть, конечно, может все, но встроить1812 г. в его судьбу так и тянет… Да и на «неотождествимых Барятинских» не так много кандидатов.

(*9) Вполне историческое лицо – о нем, например, упоминает с симпатией Вяземский, тоже учившийся у иезуитов. Также из литературы о пансионе взяты упоминания о рекомендованном времени отлучек и пении Te Deum по случаю побед русской армии.

(*10) Подлинная цитата из письма сестры Александра, тоже Варвары, брату от 4 июля 1835 г. (перевод с французского – мой).
Варвара действительно скрывала от брата новости о смерти близких иногда по нескольку месяцев.

(*11) И такое действительно было в 1835-1836 гг. (далее Волконские уехали на поселение в окрестности Иркутска).

P.S. Ну и да, «тотемные звери» тут не просто так, а приветом от известной Типологии…



Еще один P.S. Замечание в процессе вывески: опять не люблю себя за то, что так люблю курсив.

P.P.S. А люди, между тем тоже пишут на тему... Правда, больше в альтернанивном ключе - ну, такая тема, провоцирует, факт.

Вот, например, у Фреда вывешены дв фрагмента из гораздо большего текста (и в них альтернативность, кстати, почти на нуле, потому что описывают они прошлое относительно "точки развилки"
http://fredmaj.livejournal.com/323597.html "Московский пожар"
http://fredmaj.livejournal.com/323938.html "В Петрозаводске или неблагонадежные беседы"
(Кстати, я осознала, что примечания мы с Фредом пишем по-разному!)

А вот у Дженнаро начало повести "Звезды Гертона" - там еще и, как говорят в наше время умное слово - кроссовер с историями Александра Грина, вот.

А еще Любелия обещала вывесить вслед сей текстовине стих длинный и сюжетный, про драконов и не только, как вывесит - выдам прямую ссылку... если ЖЖ окончательно не завяжется узлом в преддверии выборов. - так вот и вывесила:
http://lubelia.livejournal.com/915739.html - а еще оно есть прямо тут в комментариях.

Comments

( 22 comments — Leave a comment )
istanaro
Sep. 5th, 2013 09:42 pm (UTC)
Очень и очень! Почему-то вспомнились "крылья мечты", которые уносят, и "Межзвездный скиталец" Джека Лондона.
kemenkiri
Sep. 5th, 2013 10:41 pm (UTC)
Да, да, именно те крылья, которые уносят, когда по факту - не уйти, не уехать и т.д. "Из любой ситуации всегда есть выход - вверх".
istanaro
Sep. 5th, 2013 11:09 pm (UTC)
Именно так. Кстати, в "Межзвездном скитальце" тот же мотив...
armand_carrel
Sep. 5th, 2013 09:48 pm (UTC)
Оно хорошо. Такая сразу ассоциация с арканом Таро "Луна", одним из моих любимых в колоде. И эту картинку я именно увидел, и ее захотелось нарисовать в такой... зыбко-серебристой и сумеречно-синей гамме с черными коваными решетками.
*это были такие первые впечатления, еще на уровне образов, ускользающих с кончиков пальцев*
kemenkiri
Sep. 5th, 2013 10:01 pm (UTC)
Ух ты, он, родимый! ЛетитЬ, лапочка... Змей с китайской границы;-)
armand_carrel
Sep. 5th, 2013 10:10 pm (UTC)
Вот такое впечатление)
и спасибо за ссылку.
(мда, в данном контексте слово "ссылка" звучит... весьма)))
odna_zmeia
Sep. 5th, 2013 10:29 pm (UTC)
Какие у меня потрясающие, талантливые друзья, какое же это счастье... Этот финал с волчьим сном - просто последняя капля, до слез.
*Совсем в сторону - Мышь, ты не опечаталась случайно? Воло 1795, 15, что ли, декабря, первые трое сыновей - погодки*.
Комментарии у вас действительно разные, но вы оба хороши по-своему.:)
kemenkiri
Sep. 5th, 2013 10:39 pm (UTC)
Сейчас усе подправим... Змеи, а кто все устроил, кто легким движением хвоста двигает крыши? Ты!

Edited at 2013-09-05 10:39 pm (UTC)
fredmaj
Sep. 6th, 2013 12:41 am (UTC)
Мыши, прекрасные сны. Такой... очень Шурик в обоих временах - и подростком в Петербурге, и в Петровском - тоже он, и фраза про сокровище... и, да, сон волка - это точно, последняя соломинка.
Спасибо!
Как хорошо, что Змея родилась, да? столько подарков!:-))
kemenkiri
Sep. 6th, 2013 08:37 am (UTC)
Рождение Змеи - это хорошая примета!;-)
Вот интересно, что это хвост, про Волка, он же непосредственно в процессе дописывания дописался, до того и мыслей в голове не было... И оказалось, что это ровно то, что должно тут быть, похоже, - судя по реакции мягких и мокрых читателей... (А дальше логично последовал Трубецкой, но о нем не будет речи в нашей саге;-)))
lubelia
Sep. 6th, 2013 09:50 am (UTC)
А с Трубецким что было?
(Его, кстати, в кого типировали?:)
odna_zmeia
Sep. 6th, 2013 10:37 pm (UTC)
Ну, Фред тоже придумал ему сон.:) Кажется, что высший вампир, но это довольно-таки приблизительно.
fredmaj
Sep. 7th, 2013 04:32 am (UTC)
Сергей Петрович почему-то всю ночь страшно боится чеснока. :-)
lubelia
Sep. 7th, 2013 06:10 am (UTC)
Бедолага:)))
Если моего мозга хватит на прозу - я, тут, кажется, тоже щас наваяю:)
lubelia
Sep. 6th, 2013 06:30 am (UTC)
Ну чо, вдогонку сюда, и к себе тоже?:)

Вид Петровского завода с высоты драконьего полета.

Столько потерь в эти годы осенние, ходит кругами смерть, протяни к ней руку - коснется рука.
Чешуйчатый бронзовый Зверь - Дракон - взлетает вверх вертикально, пробив собой облака,
От смерти только так и возможно, сквозь слой облаков осенних - вверх, где синяя высь,
Там наверху - смерть становится ложью, и Дракон улетает на запад - поберегись!

Где-то внизу, под слоем серого, под мелким дождем - по всем дорогам бредут в кандалах друзья.
Всем им отмерилось полной мерою, и мера - разбита, - кричит Дракон, - и дальше терпеть нельзя,
Где-то вверху, где сияет истина, на каждом луче - по ангелу - смеются и пьют вино.
Всем им отмерилось, все - очищены, - плачет Дракон, - как же я - один? как без вас темно...

Где-то - как далеко - бывший Драконом хрипит, пытаясь дышать. Трудно, как на войне, в атаке, сам не был, а вот - как был.
Смерть обвивает петлею горло, все хочет добить, дожать, все хочет лишить и голоса, и обретенных крыл,
И можно только просить того, кто сейчас стал светом, кого быть братом не попросил тогда - побыть им сейчас, спасти,
Если ответит - можно будет дожить до лета, можно будет еще лететь или хоть ползти...

Врач наконец выдыхает, а то ведь от свита крыльев в небе совсем оглох.
...Больной, кажется, может дышать, и выживет, дай-то Бог.
kemenkiri
Sep. 6th, 2013 08:34 am (UTC)
...собственно, докладываюсь. В голове некоторое время назад бродила довольно подробная раскадровка куска времени начала 1832 года - вполне бытовая, кроме того, что же не по эту сторону света... И пара эпизодов из "потом". В общем, вокруг этой неслучившейся смерти. И как-то я все думала, что знать знаю, но не запишу. И вот понимаешь, я читаю стих, и понимаю, что история-то записана, и это она самая и есть!
anariel_rowen
Sep. 6th, 2013 03:38 pm (UTC)
Ах, иначе в былые года
Колдовала земля с небесами...
hild_0
Sep. 6th, 2013 04:09 pm (UTC)
Какая история...
То есть иезуиты готовы были учить не обязательно католиков, хоть кого?

Так ему и надо -китайским змеем горынычем:)
Вот ведь должен еще хвост быть какой-то, но этого он напрочь не помнил. И, кажется, что-то от коровы.
-Вымя! Ну, он же млекопитающий. Наверное. Впрочем, не уверена, что там именно молоко...

да! Почтой России (ТМ) мы во многом обязаны именно этому семейству!
-А вы говорите - непонятно, почему чудовище и все прочее... Такое ужасное пятно на семейной репутации... Или карме?
(Я тут китайские новеллы читаю. Там один студент в прошлой жизни убил мышь - а в этой его наказали злой женой...)

Но тогда, конечно, не было сказано: Я хочу идти за тобой, - как пожелать такое, если и человека вовсе не знаешь?...
Это было сказано позже, в другом месте… Но было и третье, то, что он так никогда и не решился сказать вслух: Будь моим братом.

Как я его понимю... Но ведь такие вещи - они перед Вечностью, не только перед людьми, а значит - не так уж важно, высказано ли словами, да?

Волконский - волк? А в доме замерзает - Сергей?

Кстати, я осознала, что примечания мы с Фредом пишем по-разному!
Ну да, ваши прочесть можно. Не увеличивая;)
odna_zmeia
Sep. 6th, 2013 10:43 pm (UTC)
Иезуиты в те времена вообще довольно часто открывали учебные заведения, разумеется, не только для католиков (откуда их столько в Петербурге). Они были известны как хорошие учителя и воспитатели, так что, пока им разрешали (потом запретили), они учили всех, кто хотел и платил.:)
Замерзает - нет, не Сергей, Павел. Его арестовали в середине декабря, и надо было куда-то деть, в какое-нибудь помещение, где топят. Нашли не сразу,:( он к тому же болен был.
hild_0
Sep. 7th, 2013 01:30 pm (UTC)
А зачем им это было надо, иезуитам? Они надеялись, что кто-нибудь вдруг да обратится? Ведь как-то проповедовать, или что, им вряд ли разрешили...
odna_zmeia
Sep. 7th, 2013 04:58 pm (UTC)
Не знаю, сложно сказать, может быть, это такой вариант миссионерства.
livejournal
Sep. 7th, 2013 12:32 am (UTC)
И еще из текста
Пользователь fredmaj сослался на вашу запись в записи «И еще из текста» в контексте: [...] видимо, рассказ Мыши про Сон дракона [...]
( 22 comments — Leave a comment )

Latest Month

February 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728   
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow