Kemenkiri (kemenkiri) wrote,
Kemenkiri
kemenkiri

Это я, ваша белая горячка...

...ой, нет, это не ваша, это наркоманов из Тульчина...

Словом, внезапно записался рассказик. Про одну малоизвестную, но, между прочим, совершенно историческую личность. И горячка там, кстати, самая буквальная - надо только иметь в виду, что "белой горячкой" называли, как выяснилось, в первой половине 19 века не только алкогольную "белочку", а всякую болезнь с достаточно буйным бредом...
Примечание есть, но одно и ко всему тексту;-)

Карачевский помешанный
(Монолог в корчме)

…Я вам сразу скажу, а вы не пугайтесь: я человек сумасшедший. Голова у меня не в порядке. Но вы не подумайте – я смирный, на людей не бросаюсь, мебель не ломаю… Просто была, знаете ли, мозговая горячка по юности, ушла, а следы за собой оставила. Бывает – вижу не то, что есть. Да нет, не зеленых чертей… А от того, значит, что вижу, - и думаю то, что не следует… в общем, то, чего тоже нет и не будет… а может, и не было. Ну что возьмешь с помешанного?
Так вообще-то день и ночь не путаю, да и прочие времена между собой тоже, иначе б и хозяйством заниматься не мог, а так – хозяйствую потихоньку, что еще остается? Мне тогда, после горячки, отставку сразу предложили – и попросить не успел! Другие, говорят, просят-просят и ни в какую… А тут сразу: осенью свалился, а в начале весны разом почти из больницы да из армии вышел. …А сейчас-то, скажите – мне ведь окна отсюда не видно – что за время года сейчас? Осень, так ведь? В самом деле осень? Листья, значит, с деревьев летят? Все, говорите, уже облетели почти? Надо же, а я все представляю, как падают – если перед глазами не вижу. Ровно как тогда… теперь помню, а той весной, казалось, забыл вчистую, несколько месяцев до горячки из головы как вывалились! А потом, позже припоминать их стал – да ярче прочих. Службу, товарищей… Всех поименно помню, а сколько лет прошло! Но вам уж, простите, ни одного имени не скажу, больно они нехороши… знаете, бывает: человек хорош, а имя у него дурное? Вот так-то…
Тоскую, скажете? Да, верно, так. Скажете, тут и сумасшествия никакого нет? Да вы меня не утешайте… Обычный человек – он ведь как? Ну, тоскует, вспоминает, жалеет, что к прошлому возврата не бывает… А я, как задумаюсь и забудусь, так и почудится, что я с ними. Только не там, где служил, нет, я ведь не конца спятил, не думайте, я-то знаю, что там их не найду, - а чудится, что скрипнет дверь и войдут: Колька, Иван, еще один Колька, да еще брат его – и пойдет разговор, что делать будем, если…
Ох, простите, ведь обещал вам!.. Вы не слушайте, забудьте про них, это вот все и есть сумасшествие. Мне, когда первый раз так показалось, тоже тяжко голове было, да и мне… скоро после того, летом. Хоть не горячка снова, слава Богу, но люди со мной помучились. Я им еще, когда не до конца в голове прояснилось, стал вот так про товарищей рассказывать, что войдут, - так на меня и гаркнули: что ты, мол, бредишь, знаешь, где они все? Я даже отвечать не стал, зато сразу понял, в чем моя беда. Я-то, оказывается, и без их слов догадался, где они, а вот где я – не там же, а дома у себя – это как раз забыл. В том-то и дело: где я - и где они? А кажется – там же и я быть должен, хоть и место такое, куда по доброй воле только помешанный запросится – и того не пустят. В том-то и беда…
А еще – но вот это уж точно бред, что тут поделаешь, но как-то он больше иного меня пугает, так разрешите хоть с вами поделиться? Я как там, где им быть, стал приглядываться, то не всех увидел. Понимаете – знаю, что там им и быть – а их там нет! Одного Кольку с братом увидел, Ивана (мастерил он что-то, как всегда), Сашку увидел (но при таком здоровье, что лучше б не видал!)… А вот другого Николая с братом – нет, ни разу! Да и Ивана потом не видал больше… Вот и беспокоюсь – куда ж они пропадают? А еще одного человека… Нет, я когда задумался, даже понял, почему не вижу, это, видно, сумасшедшему такая выгода: тебе газет читать не дают, а ты все равно знаешь… Так вот, я, как задумался, то и понял по чему его там нет, только… Нет, подождите, нет! Только вы не бойтесь, но, прошу, совсем, совсем о том не думайте и меня о нем не спрашивайте, даже об имени – верьте мне, это все чистое безумие, не могли такого с человеком в наши культурнейшие времена сделать… Как бы мне увериться-то, что – не могли? Нет уж, лучше и не думать…
Времена-то? Да, давайте лучше о временах… Просвещенный век ведь в самом деле, куда там прошедшему восемнадцатому столетию? А вот все кажется мне, что вокруг у нас что-то не то. То есть – вокруг одно, а должно бы быть другое. Даже, если мысли соберу, вспомню и скажу, что же именно. Но я… знаете, мне еще тогда доктора голову советовали не напрягать, а потом я и сам понял… Нет, мне-то вреда не будет, я могу хоть ту старую бумагу из госпитали предъявить, - а вот если кто меня послушает, его могут уж и кем похуже сумасшедшего объявить, если справки не найдется – а зачем вам такое?
…так вот, о веке нашем – может, вы и правы, и зря я на него наговариваю! Чего только нет: науки, литература, - теперь-то от меня никто газеты и журналы не прячет, а я и читаю – что еще в этой глуши делать? Больше всякие новости науки, но, бывает, и за литературу берусь. Вот, не читали ли недавно господина Гоголя новую повесть, «Записки сумасшедшего»? Я специально взялся – и знаете, что? Видно, как здоровые люди все разные, так и сумасшедшие. Вот посудите, у меня ни собаки не разговаривают (и уж тем более писем не пишут) – другое дело, зачем им разговаривать, он ж посмотрят выразительно и поймешь все! Это ведь и здоровый согласится… И себя я ни королем испанским, ни деем алжирским не провозглашаю, даже в зеркало смотреть не нужно, и так скажу: я – это я и никто больше, Юрасов Петр Иванович, квартирмейстерской части прапорщик, злоумышленного тайного общества самый последний и бездействующий член…
Ох, простите, тысячу раз простите. Видите, какое дело? Мне говорили, со всеми сумасшедшими так: сам говорит - я, мол, здоровый и голова у меня ясная – и сам же… Вот и я заговорился. Отставной, конечно, прапорщик, сколько лет уж в отставке. А об остальном и вовсе думайте, что не слышали, - как я вам мог сказать о том, что сам начисто забыл?
…Меня ведь тогда по весне спрашивали, и не раз, - только не напрямик, осторожненько: вы, мол, господин прапорщик, не помните чего? О чем с друзьями говорили, прежде чем здесь оказались? Может, что сделать собирались – нужное, важное? И с кем именно? А я еще тогда и до ветру сам выбраться не мог, да что там – с подушки толком подняться, голова все кружилась, - как первый раз-то спросили… Кружилась-кружилась, а поняла: нет, не помню. Ничего не помню, все забыл – горячка, ваша благородие! Вы знаете, что я докторам-то наговорил, как меня привезли? Мне вот рассказали, до сих пор стыдно, а вы говорите – с товарищами…
Так и отвечал потом, даже когда на ноги встал: начисто, мол, забыл. Жить, видно, хотелось. Вот и живу теперь – сами видите, как… что ж, не под забором валяюсь, не на цепи сижу! Ну… сумасшедших на нее сажают, знаете ведь, кого ж еще – в наше просвещенное время, да, да, только их!
…нельзя же человека не цепь посадить только за то, что он хотел то, что худо, получше переделать? И даже не делал еще – думал только, мечтал об этом, и товарищи его мечтали… И вдруг блеснуло им: может их мечта сбыться! Совсем скоро. А может – сорваться совсем… Это, второе, я тогда однажды вдруг взял и понял яснее прочего. И так, знаете, стало мне горько и отчаянье взяло, что казалось - если не сбудется, то как же и жить? От того, видно, и горячка приключилась, что бы там доктора ни говорили…
Докторов я уважаю. Сколько бы про них глупых острот ни рассказывали, а они все-таки людей спасают. Себя вот – не всегда могут, а другого человека, чем он ни болей - непременно. Кто-то там к нему ломится, а они руками замашут: «Горячка, мол, горячка, - да, да, она и заразная бывает, очень заразная, так что идите подобру-поздорову!» - а тебе кивнут: лежи, мол, и молчи, тебя ведь и вправду еще вылечить нужно…
А сегодня у меня еще одна радость: вы вот меня до сих пор слушаете, многим бы и половины хватило, чтобы расплатиться и на улицу побыстрее… Я даже, знаете, и не боюсь, что вы мне кажетесь, а я с пустой стенкой говорю... Нет, видятся мне только знакомые люди, а незнакомых всех вижу ровно как есть… Так что – ваше здоровье! Мое-то? Да какое уж… Впрочем, на здравие телесное не жалуюсь, с ним, наверное, еще долго проживу, а вот зачем… Ну, может, еще узнаю. Наверное, когда каждый дом в Карачеве запомню – мне ведь дальше ездить позволения нет. Родные говорят – это, мол, за твои непорядки с головой, никак иначе. А я и не спорю – что я, деревенский дурачок, что ли? Знаю, о чем с людьми говорить, о чем – молчать… Вот как встретимся мы все снова, так и можно будет обо всем поговорить… Это вот, может быть, самое мое сумасшествие и есть, потому и никому о нем не говорил до сих пор, вот только вам не удержался… В чем оно, говорите? Да нет, не смейтесь, не говорите «может, и нет там сумасшествия», я же знаю… Вроде простенькая такая мыслишка, а здоровому человеку невозможная – что все мы еще непременно встретимся. Здоровый-то человек знает, что именно это и невозможно в наш просвещенный век… А я вот верю. И не отвязывается она от меня, эта встреча будущая – как и осень вечная за окном… Эта в настоящем, а та – в будущем.
Надо же, даже и вас не напугал. ...Впрочем, я ведь вас не знаю, люди все разные, может, много еще кто свое безумие прячет, невозможной встречи ждет, может, и у вас она за душой маячит – их ведь много было, моих и совсем и не моих товарищей и у каждого – свои товарищи… Верно, угадал? А помешанные, говорят, люди чуткие, им это чутье – вместо ума… Ну, тогда - за встречу!

28.10.2013 4:02

Примечание

Из показаний о прапорщике Юрасове:
"Еще прапорщик Юрасов был принят [в тайное общество - К.], кажется, Крюковым 2-м после смерти блаженной памяти государя императора, но после оказалось, что он не помнит о своем принятии, ибо он в это время был в белой горячке, которая неприметным образом продолжалась несколько ден, а после оказалась со всеми припадками сумасшествия".
("Восстание декабристов", т. XII, с. 401)
Есть краткая справка о нем, только уезд, конечно, не Карачаевский, а Карачевский...
Среди упомянутых им появляются его товарищи по квартирмейстерской части и не только - Николай и Александр Крюковы, Иван Загорецкий, Николай и Федор Заикины, а также Александр Барятинский и Павел Пестель. Намек на "врачей" тоже, думаю, отчасти адресный...
Tags: Полдень, князь-Шурик
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments