Kemenkiri (kemenkiri) wrote,
Kemenkiri
kemenkiri

Categories:

Про Лотмана (часть одна из двух)

Ну вот, я полгода собиралась, и за вчерашний день написала ЭТО. Вывешу сейчас половину текста, а вечером - вторую.


«Разве бывают люди с таким выражением лица?»
М.К. Юшневская, из письма


Давно задуманное – мне все хотелось рассказать, почему, на мой взгляд, от весьма известной статьи Лотмана «Декабрист в повседневной жизни» увы, есть немало вреда?

(Статья в Сети есть, например, тут:
http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/LOTMAN/DECLOT.HTM
А я ее цитирую по бумажной книжке, разрисованной при прочтении много чем, конкретно этой:
Ю.М. Лотман. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX в.) Спб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2014.
Дальше даю только ссылки на страницы)

И параллельно совсем немного загляну и в сторону его же «Бесед о русской культуре» и книги о Пушкине – потому что концепты в чем-то сходны, а вообще-то эти книги – каждая для отдельного разговора.

…Ровно в пятницу две моих коллеги разговаривали на тему «что написать сыну-третьекласснику в сочинении о Пушкине», и одна, надавав другой всяких идей, сказала – а когда вырастет, пусть читает Лотмана, о Пушкине и о русской культуре лучше него никто не написал…
Известная статья названа не была, но вот беда – ее, кажется, сопровождает примерно то же мнение.
Казалось бы, «вред» - понятие откуда-то из худших времен идеологического пресса на науке, пора забыть и пусть расцветают все цветы…Но вот беда. Написал человек статью. Выдвинул в ней некую концепцию. Может быть, она верна, может, нет, может – непроверяемо. Кто-то может с ней согласиться, кто-то нет, кто-то иметь в виду отдельные тезисы…
Беда в том, что пресловутый «Декабрист в повседневной жизни» (вкупе с пассажем конкретно вокруг Пестеля, два варианта которого как раз угнездились в «Беседах о русской культуре» и в «Пушкине» - о чем была у Мышей отдельная запись: http://kemenkiri.livejournal.com/653353.html - тезисы которой в основном почерпнуты у Змей) выпадают на меня из самых разных работ в несколько другом ключе. Причем вплоть до самых современных публикаций (сама статья опубликована, ровно 40 лет назад, в 1975 г., в сборнике «Литературное наследие декабристов»). Ругает автор декабристов (в рамках новых веяний) или нет – Лотмана он вспоминает так, как будто это, в общем-то, исторический источник, а не мнение по поводу, как будто человек взял и написал «вот как оно на самом деле было» - и осталось только на это ссылаться. Вот люди и ссылаются, если их исследование посвящено чему-то другому, но декабристов надо упомянуть, то, кажется, лучший способ этот сделать - «а декабристы, как писал Лотман… (делали то-то и вели себя так-то)». То есть получается, что эта статья сформировала в глазах кучи народу образ, как вот эти люди себя вели, что делали и как выглядели. Причем оцениваться этот вид и поведение может уже по-разному, но исходник – написанное в статье – рассматривается как достоверная фактология.

Что, на мой взгляд, увы, не так. Я полагаю, что статья излагает некий концепт автора, и что этот концепт с наличным множеством источников и содержащихся в них сведений соотносится странно. Как в силу самой концепции, так и в силу отбора источников.
И отбора персоналий, кстати.

Собственно, тут возникает настоящий программный вопрос (о котором в недавнее время было эн новых дискуссий): а «декабрист» - это собственно, кто? Где границы понятия?
Не вдаваясь глубоко – исходно, как видно из самого понятия, оно имело в виду именно петербургское выступление 14 декабря и всех связанных с ним. Но поскольку их биографии – тех, кто не только участвовал, но и был осужден, - далее шли в единой струе с теми, кто никогда на Сенатской не был, потому что был на юге/в своей деревне/где-то еще, но уехал тем же маршрутом по тому же приговору, - то понятие скоро стало включать всех, кто был осужден по итогам следствия тем или иным образом. И наконец, позже уже историки расширили его до прибавления всех, состоявших в тайных обществах, включая тех, кто был в ходе следствия прощен или не замечен. (Что логично, поскольку на периферии малозамешанных кто хоть как-то влетает, кто нет – та еще лотерея). Соответственно, в последнюю категорию попало много участников более раннего Союза Благоденствия, к 1825 году давно от подобной деятельности отошедших. Среди них было, кстати, некоторое количество людей, имевших то или иное отношение к литературе.

Так вот, почему лично меня статья и ее широкое применение совершенно разными авторами вогнала в недоумение.
Дело в т.ч. именно в определении понятия. Лично мое колеблется где-то между двумя – наиболее широким («все члены тайных обществ + все осужденные» - потому что, NB, не все участники того же 14 декабря – члены хоть какого-то общества, например, такие люди как Якубович и Розен – нет) в общем контексте; если речь идет о жизни в процессе следствия/ на каторге/ на поселении – это, соответственно «все привлеченные к следствию/ все осужденные».
И подозреваю, примерно тем же широким определением оперирует большинство тех, кто ссылается на статью Лотмана, применяя ее идеи к любому человеку или множеству внутри этого определения.
А вот каким определением руководствовался Лотман, для меня загадка.
Поскольку статья посвящена в основном событиям до 1825 года включительно (там есть пассаж про следствие, но то, что после, в расчет практически не берется) и довольно много места уделено историям членов Союза Благоденствия – по-видимому, он был ближе к определению «все члены тайных обществ». Но в том-то и беда, что не все.
Так исторически сложилось, что в смысле декабристов Север известнее Юга. Причина – все то же 14-е, оно происходит в столице, а то же восстание Черниговского полка – где-то в полях за Киевом, а большая часть «южан» и вовсе никуда и никак не восстала. Но Следственный комитет (как можно видеть по разрядной сетке) этой точки зрения вовсе не разделял, и многие люди, совершенно точно стоявшие на площади 14 декабря, были сочтены гораздо менее опасными, чем те, которые где-то и когда-то поговорили о цареубийстве и разошлись. И таким образом во множество «все осужденные», причем по довольно высоким разрядам, попало немало людей из Южного общества и Общества соединенных славян, «лицо» соответствующей каторги и ссылки они во многом определяют (возьмем для примера хотя бы Волконского и Горбачевского). И соответственно, когда будут писать «Лотман писал, что декабристы…» будут часто иметь в виду и их.
Так вот в том-то и беда, что автор, на мой взгляд, пишет о каких-то других декабристах.
Когда я в прошлый раз взялась перечитывать статью то, в поисках ответа, о каких же, я вооружилась блокнотом и считала упоминания. С большим отрывом от остальных, список возглавляла тройка (порядок в ней сейчас точно не вспомню): Рылеев, Николай Тургенев и Завалишин. Вопросов у меня нет только к первому. Большинство достаточно важных и известных персоналий Юга упомянуты по разу-два, тех же Славян можно и не искать.
Когда я перечитывала статью в этот раз, то поняла, что браться еще раз за блокнот мне будет лень, а жаль. При подсчете я не учла еще одну персоналию, которая, по субъективному ощущению без подсчета, эту троицу если не обгонит, то выйдет с ней на один уровень – Чацкий. Литературный персонаж, который используется, и много раз, именно как иллюстрация того, как вели себя декабристы.
(Например, «Достаточно сопоставить стиль речей Чацкого и московских «старух» и «стариков», чтобы понять еще одно отличие декабристского языка от языка света». (с 457).

Лотман все-таки не историк, а литературовед – и он идет от людей, которые оставили какое-то литературное наследие - или наследие было оставлено о них. Так что тут логична вся упомянутая троица (Завалишин – конечно, не литератор в строгом смысле слова… но понаписал изрядно, факт; кстати, и в обществе опять же ни в каком не состоял, кроме наглюченного им Ордена восстановления). Не раз упомянуты Федор Глинка, Александр Бестужев, подробно рассматривается эпизод с Чаадаевым (история его отставки)…
Словом, среда столичная, литературная и около того. (Сюда не попадает Завалишин, но он с дальнейшими идеями Лотмана совпал по паре критериев – см. дальше).
То есть первая проблема, на мой взгляд, в том, что исходный материал идет из одного круга людей, а оценивается по результатам другой круг. Между собой они совпадают очень отчасти.
Ведь «декабристы» - это не только столичное общество, а в Петербурге – не только литературное, возьмем молодежь среди моряков и по разным полкам. Общество в Тульчине, например, это совершенно другая история. Кстати, очень своеобразная, штаб Второй армии не похож ни на что иное, в том числе и по высокому «образовательному цензу» - но литературного бомонда там нет вообще. Из южан Лотман упоминает народ в Каменке Давыдовых – потому что им и про них пишет Пушкин. Но все, что мы имеем в Первой армии, от Второй сильно отличается (а это тот же Васильков, где Сергей Муравьев-Апостол, и это все Общество славян – и не только). Да и все, кто сидит в ситуации «я тут с полком в местечке, офицеров сильно меньше десятка, даже в ближайшем городке бываю редко» – это уже совсем отдельный коленкор, будь то хоть какая армия, тут с тоски даже Шервуда или Майбороду за порядочного человека посчитаешь и, что куда хуже, в общество примешь… (Но не о том наша повесть).
Словом, это все – совершенно другие истории, чем те, которые можно рассказать на петербургском около-литературном материале.
И это все - декабристы. И когда говорят «Лотман писал, что декабристы…» имеют в виду нередко именно их. А на мой взгляд то, что он писал, им еще на уровне источника не соответствовало.
Не говоря уже о выводах…

Да, о выводах, точнее, об идеях (потому что они не в финале, а по всей статье). Я уже давно пугаю читателей ими. А что это, собственно, за идеи?
Займусь, пожалуй, выборочным цитированием как наиболее показательным способом их предъявить.

Вот, из самого (я цитирую по книге «Бесед о русской культуре», там самое начало главы, несколько абзацев, отличается от отдельной статьи – чтобы ввести ее в бОльшую работу; в «идейном плане» все то же):
«Декабристы проявили значительную творческую энергию в создании особого типа русского человека, по своему поведению резко отличающегося от того, что знала вся предшествующая русская история» (446), «…существовало и некоторое специальное поведение, особый тип речей, действий и реакций, присущий именно члену тайного общества» (447-448).


И что же это за тип?

«Декабрист своим поведением отменял иерархичность и стилевое многообразие поступка. Прежде всего отменялось различие между письменной и устрой речью… Фамусов имел основание сказать, что Чацкий Говорит как пишет». В данном случае это не только поговорка... Он «говорит как пишет», поскольку видит мир в его идеологических, а не бытовых проявлениях». (451-452) [Вот опять Чацкий как пример декабриста!]

В ту же копилку. Про Рылеева: «Каждое его высказывание – программа» (453). (Комментируется случай, где Дельвиг предлагал сходить «к девкам», а Рылеев отказался со словами «Я женат»,)

«…бытовое представление представилось бы современному наблюдателю театральным, рассчитаным на зрителя». (455)

Описав эту «птицу говорун», которая «…«гремит» на балу и в обществе, поскольку именно в таком назывании видит… начало преобразований» (457), Лотман довольно долго обосновывает концепт, который у него есть не только в отношении декабристов – что в таком повелении обязательно должна быть ориентация на какой-то литературный идеал.

(То же, в принципе, он пишет об эпохе в целом – в «Беседах о русской культуре», а в книге про Пушкина у него вариация – поскольку Пушкин сам гениальная литература, то он все в жизни делает не просто так, но литературный образец он создает тут же и сам; но тоже ничего не делает просто так, а только с глубоким смыслом.
Вот один характерный пример из последней кучи – у Лотмана есть идея, что Пушкин не просто так пишет жене по-русски и нарочито просто, это он создает реалистическую модель того, «какова должна быть… семейная жизнь поэта» и «упорно ведет Наталью Николаевну к этому идеалу». Например, так:
«Близкая приятельница семьи Пушкиных, блестящая, умная, соединяющая красоту с образованием А. Смирнова, ждет ребенка – Пушкин пишет жене: «Смирнова не бывает у Карамзиных – ей не втащить брюхо на такую лестницу». И это не грубость – это сознательная ориентация на простоту и истинность народной речи». (Ю.М. Лотман. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя. Л., 1982. С. 200, 203, 213).
Впрочем, книга сия – предмет для отдельного описания…)

И далее именно вокруг ориентации на литературный идеал он расписывает историю отставки Чаадаева - интересная сама по себе история, в которой есть и останутся несколько темных моментов, потому что они происходили без лишних свидетелей и не описаны, а мотивы и вовсе остались в голове Чаадаева...
Мне только кажется, что Чаадаев – человек сам по себе довольно своеобразный, и какие-то его поступки, хотя бы он и состоял в чем-то из ранних Союзов – еще не повод разбирать их именно как поведение декабриста.
В конце этого эпизода следует вывод: «…мы видим, как реальное поведение человека декабристского круга выступает перед нами в виде некоторого зашифрованного текста, а литературный сюжет – как код, позволяющий проникнуть в скрытый его смысл» (с. 474).

И «литературный сюжет как код» немедленно прикладывается еще к одной истории – отъезду жен декабристов в Сибирь.
Ну да, казалось бы, вот литературный образец, и какой – Рылеев! Дума «Наталия Долгорукая» и поэма «Войнаровский».
Вот натуральный пример разговора декабриста со своей женой о «Войнаровском» и Сибири – из мемуаров Басаргина, сцена в его семье.
Одна беда (которую честно отмечает Лотман) – читавшая «Войнаровского» Мария Басаргина скончалась еще в начале 1825 года. Нет, я не сомневаюсь, что проживи она дольше - поехала бы в Сибирь за мужем, семья там была вполне по взаимной любви, и смерть ее Басаргина сильно потрясла. Но был ли тут определяющим момент прочтения поэмы?
И был ли он определяющим хоть для кого-то из тех, кому представилась реальная возможность уехать – или не уехать?
Лотман пишет «Можно предполагать, что именно дума "Наталия Долгорукая" оказала непосредственное влияние на Марию Волконскую» (477). В качестве аргумента – вряд ли она испытывала глубокую любовь к мужу, у нее не было времени его полюбить.
Факт – история семейства Волконских в этом смысле и правда своеобразна, но где доказательство, что здесь «пробегала» именно дума Рылеева? (А почему, кстати, не сам по себе реальный исторический факт про Долгорукую, в отличие от истории Войнаровского, думаю, куда более известный?) Свидетельств нет. Цитируется Раевский-старший, но у него в качестве причины – отнюдь не Рылеев, а «волконские бабы», сбившие с пути дочь, - но Лотман уверен: ««виновата» была русская литература…»(478).
Еще раз повторюсь – история Марии Волконской действительно сложная, и тут смешано много чувств – и протест, и сознание моральной нормы… И у нас нет никаких данных, что конкретная дума Рылеева 1) была ей прочитана 2) она, а не что-то еще, не данные ей – теми же Раевскими! – характер и воспитание сыграли тут бОльшую роль.
Мало того, в Сибирь уехали еще десять женщин, восемь жен и две невесты.
Лотман о них ничего не пишет, но из концепта получается, что мы и для них должны видеть литературный образец.
Следует ли полагать, что все десять, разных по возрасту, воспитанию и кругу общения, читали Рылеева и прониклись им? И что делать с Полиной Гебль и Камиллой ле Дантю, француженками? Про Камиллу сейчас точно не вспомню, но Полина до конца жизни по-русски знала отдельные слова и выражения. Или к ним нужно искать образец из французской литературы?
И что делать с теми, кто не поехал? Предполагать, что именно они Рылеева не прочли или не прониклись? Или все-таки смотреть на жизненные обстоятельства всех этих людей и искать ответ прежде всего в них?
Вот, например, две дамы из относительно старшего поколения, о которых я, кстати, почти ничего не знаю в смысле чувств и отношений с мужьями – жены Ентальцева и Штейнгеля. Первая поехала за мужем, а вторая – нет. И у первой на этот момент одна достаточно взрослая дочь от первого брака, а у второй на руках – кажется, десять детей (а еще она родом из Сибири и, возможно, знает соответствующие места лучше и думает о них хуже, но это гадательно, а 10 детей - факт). Думаю, Рылеева можно уже не приплетать.

Продолжение здесь: http://kemenkiri.livejournal.com/674373.html
Tags: Полдень, вся такая внезапная гадюка в сиропе, культурный контекст
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 30 comments